Рыжий кот

Дазай стоял на солнечной площади, ухмыляясь и щурясь от невыносимо белых солнечных лучей. Глаза уже болели от яркого мира, щеки — от не очень успешных попыток широко и искренне улыбаться, а душа — от не желающей утихать боли. Сияющий бодрый мир вокруг и нарочито громко смеющиеся друзья рядом так резко контрастировали с отчаянным царапающимся, разрывающим в кровавые клочья все внутренности чувством внутри, что становилось еще больнее, а губы из более-менее честной улыбки расползались в кривую ухмылку. «Сегодня я похоронил твою улыбку где-то очень глубоко внутри. Да я и сам теперь хожу с ухмылкой, ведь обе я за раз похоронил», — вспомнились строчки из какого-то стиха. Дазай хмыкнул, не опуская уголки губ. Да. Обе я за раз похоронил. Чуя. Чуя, Чуенька, Чибик, Рыжик, Вешалка-Для-Шляп… Всех их он за раз похоронил. Чуи Накахары больше не было. И это болезненно-острое осознание укрепилось только комом в горле, но не в мозгу, и теперь накатывало резкими волнами ужасного «так это не сон», которые отдавались во всем теле крупной бьющей дрожью. Не верилось в такое. И верить не хотелось. — Дазай, ну что ты молчишь? Ты же так хотел посмотреть на котов здесь, на этой площади! — весело крикнул Рампо, пытаясь втянуть его в разговор. Осаму был ему благодарен за попытку помочь, но ничего не мог с собой поделать: мысли не отпускали. Осаму улыбнулся и притворно бодро отозвался: — Пока котов не вижу! Они, наверное, почуяли тебя и попрятались подальше! Вся компания засмеялась. Слишком громко. Потеря близкого человека не означает потерю мозгов, подумал Дазай. Он же прекрасно слышал, какой натянутый этот смех. Они смеялись, чтобы поддержать его. Они вытащили его на улицу и пришли на площадь потому, что хотели помочь ему почувствовать себя лучше. Осаму согласился ради них, и они подумали, что ему лучше. Что он начинает забывать кого-то по имени Накахара Чуя. Они не знали, что Дазай захотел пойти посмотреть на котов потому, что их безумно любил кто-то по имени Накахара Чуя. Хотя, может, кто-то и догадывался. Рампо, например. Они как-то втроем ходили кормить, впрочем, и без того толстых котов. А Акико как-то пришлось лечить одного из них. Дазай вспомнил, как они с Чуей ругались: Чуя умолял ее помочь коту, а Ёсано пыталась донести до парня, что она как бы немного не ветеринар. В итоге немного не ветеринар оказалась заперта с пушистиком в одной комнате, а Чуя подпирал дверь своим тощим телом, вопя, что пока кот не будет вылечен, они оба оттуда не выйдут. Дазай тогда смеялся. А сейчас не мог выдавить из себя даже улыбку. Котов на площади сейчас и правда не было. Обычно они высыпали навстречу Дазаю живой волной и начинали истошно орать, требуя еды. Хотя нет. Они высыпали навстречу Чуе, который начинал радостно перечислять любимцев по именам и раскидывать корм направо и налево. Осаму не мог запомнить ни одной клички, а Накахара помнил больше двадцати. Дазай поражался ему. Чуя почему-то больше всего любил рыжих котов. Наверное, потому, что он сам был рыжим — так это объяснял для себя Дазай. И парень очень гармонично смотрелся с рыжими пушистыми комками шерсти. Осаму как-то даже удалось его сфотографировать. Накахара тогда чуть не разбил его телефон в попытках удалить фотографию. Дазай умело сделал вид, что удалил его, и Чуя успокоился, не зная, что фотография осталась в корзине. Имея старый телефон, Чуя даже не подозревал о такой функции. Но тем, что поражало Дазая больше всего, была железная уверенность Чуи в том, что после смерти он станет рыжим котом. — Толстым, очень-очень пушистым рыжим котом с белым кончиком хвоста, — каждый раз уточнял парень. Он как-то даже рассказывал Дазаю о том, как он будет жить в виде кота. Накахара показывал на каменный забор, окружавший площадь, и говорил, что будет сидеть «во-он там» и греться на солнышке, «пока не грохнусь оттуда от солнечного удара». Вряд ли когда-нибудь полюбит кошачий корм: «на вид, как говно. Ну серьезно. Лучше сосиски». Будет охотиться: и на птиц, и на крыс, и «кто еще там есть…». И обязательно будет беззаботным и самым-самым счастливым. Он с таким упоением расписывал эту жизнь, что Дазай даже начинал немного завидовать. — А я кем стану? — пытался узнать Осаму. — Откуда я знаю? — огрызался Чуя. — Вот я точно стану котом, а ты… не знаю. Псиной, наверное. Худощавой и длинноногой. Длиннолапой, в смысле. Дазай усмехался и неизменно отвечал: — Если я правда стану псиной, то никогда в жизни не стану тебя, рыжика, гонять. Обещаю. — И с хитрым прищуром добавлял: — Ну, разве что немного. Чуя возмущенно что-то бурчал, а Дазай улыбался по-настоящему. Как-то однажды, стоя на фоне темнеющего неба, Чуя вдруг серьезно сказал: — Знаешь, если я вдруг стану котом раньше, чем ты псиной, я был бы не против, если бы ты меня забрал. Ну… к себе домой. Дазай тогда пошутил про то, что коты любят смотреть, как хозяева моются, и пристают к ним в марте, а Чуя возмущенно заорал, что Осаму — озабоченный идиот. Отсмеявшись, Дазай пообещал, что, если так будет, он обязательно заберет его к себе. Тогда это было только романтической мечтой, красивой сказкой. Сейчас был третий месяц, как Чуи не стало. Как же давно были все эти прогулки и глупые разговоры. Рампо истошно, не хуже любого кота, завопил. Видимо, так он хотел призвать других обладателей сильных голосов, более пушистых, чем он. — Да ты так всех только распугаешь, — осадила его Кёка. Девочка начала «кис-кискать», и Эдогава радостно подхватил такой способ. Дазай покачал головой, ухмыляясь. Чуя умел лучше… Сработало: откуда-то на площадь начали вытекать коты. Разные-разные и много-много: вскоре вокруг компании собрался приличный состав разноцветных шкурок. Акико достала приготовленный корм и стала раздавать, Рампо и Кёка тоже взяли по пакетику и угощали урчащих котов. Дазай молча наблюдал за ними. — Хочешь покормить? — спросила Кёка, протянув ему пакет с сосисками. — Нет, корми лучше ты, — отозвался Осаму и чуть-чуть отошел, наблюдая издалека. Что-то в куче котов привлекло его внимание. Дазай присмотрелся и понял: рыжих не было. Ни одного. «Признаете только своего рыжего собрата, что ли…» — грустно усмехнулся он. — «Он уже никогда не придет к вам, этот мой рыжик. Да, котики, именно так». Дазай повернулся к друзьям и тут же наткнулся на пристальный взгляд Рампо. Детектив стоял совсем рядом и внимательно разглядывал Осаму. — Ты же пришел из-за того, что… Осаму ухмыльнулся. — Да. Из-за Чуи. — Тебе не кажется, что… — Эдогава вздохнул, вытер ладонь о плащ. — …ты должен отпустить его? Он снова пристально посмотрел на Дазая. Осаму не отвел взгляд, а только скривил губы. — Я все еще не верю, что он ушел. Что ты говоришь о принятии? — горько бросил он и резко развернулся, чтобы отойти, но вдруг замер на месте. На каменном заборе сидел кот. Толстый, очень-очень пушистый рыжий кот. На площади воцарилось молчание, нарушаемое только вяканьем котов и далеким гулом машин. Рыжий кот, до этого сидевший, обернув хвостом лапы, встал. Медленно выгнул спину, потянулся, вытянув лапки. Выпрямился. Встал, смотря на всех сверху вниз гордым взглядом. Дазай не мог поднять челюсть с земли. Кот ловко спрыгнул с забора и приземлился на все четыре лапы. Снова выпрямился и мучительно медленно, растягивая каждый шаг, подошел. Прямо к Дазаю. Сел напротив и поднял голову. А глаза — пронзительно голубые. Осаму, кажется, задохнулся в тот момент, когда их взгляды встретились. Раздались робкие хлопки. К ним присоединились еще, и еще, и вот вся компания аплодировала замершему Дазаю и рыжему коту, который сидел напротив него и не обращал внимания больше ни на кого. Все знали и помнили, что с пеной у рта доказывал Чуя: после смерти он обязательно станет котом. — Я помню, что я обещал, — прошептал Дазай, не отрывая взгляда от голубых глаз, и присел на корточки, протягивая руки. Кот бросился к нему, громко урча.