Естество

      Ранний тëплый вечер. Уже конец лета и только начало отпуска Геры, такого долгожданного и желанного. Фриц, усевшись на подоконнике, наблюдает за солнцем, жмурясь от редких солнечных лучей, что светят прямо в его лицо. На коленях взрослого удобно располагается недочитанная книжонка, читать которую в ближайшее время никто не собирается. Герман же, находящийся в той же комнате, уже который час валяется на кровати, прожигая взглядом потолок. Ему скучно лежать одному, но встать и занять себя чем-то, как ни странно, не хотелось. Так и приходилось тихо вздыхать, как бы намекая папе на то, что он жаждет чужого внимания. Но взрослому, кажется, всё равно на своеобразные мучения сына. Он лишь отложил книгу в сторону, прижав колени к себе и смотря в окно.       — То есть там правда есть что-то интереснее меня? — не выдержал парень, перевернувшись на спину и раскинув руки в стороны. Нацист от неожиданности встрепенулся, роняя книжку на пол. Уж слишком сильно он привык к тишине, так что голос Германа для него звучал словно гром в солнечную погоду.       — М-м-м? — в какой-то момент промычал взрослый, не понимая причины возмущения сына. В ответ он получил лишь тихий вздох, ещё больше удивившись. Чем это он смог оскорбить его в этот раз?       — Ты уже час пялишься туда, что-то высматривая и не обращая на меня внимания, — возмутился парень, слегка подняв руку и показав ей на окошко. Старший, наконец поняв причину возмущения немца, поспешил слезть со своего излюбленного места, осторожно ложась на постель рядом с сыном. Второй лишь хмыкнул, радуясь тому, что его своеобразные намеки были поняты, и теперь он лежит не один, а греется о родное тело.       — Что-то ты сегодня недовольный, — протянул наци, слегка касаясь чужого лица, заставляя юношу перевернуться и посмотреть на него. Герман сам по себе был созданием странным и своенравным. На публике он вел себя спокойно и вдумчиво, никогда не истеря. И исходя из манеры поведения, немчура заработал себе прозвище: «Мистер невозмутимый кофе», который сочинил британец в ходе какого-то спора. И подобное прозвище было вполне оправданным, пусть и неприятным для немца. Но дома-то Герман позволял себе вести себя так, как ему хочется. Не то что бы Рейх сильно страдал от своенравного поведения парня, ведь в его поступках он видел себя, но получить уже привычный шлепок по бедру или понять, что на тебя вновь обижены из-за чего-то там, было не всегда приятно. И прямо сейчас юноша тоже обижался, стараясь не смотреть в глаза отца, фыркая от злобы.       — Дай угадаю, я снова оказываю тебе мало внимания? — прошептал фриц, нарочно приближаясь к чужому плечу, опаляя шею горячим дыханием. За долгое время постоянных контактов, как романтических, так и родительских, наци знал всё о чаде. Знал его эрогенные зоны, знал то, куда лучше не прикасаться, понимал о каких вещах с сыном лучше рассуждать, а какие не поднимать. И ещё мужчина помнил о том, что мальчик, не получивший должного внимания в детстве, требует его сейчас и постоянно. Младший часто ревновал папу ко всему, даже к книгам, говоря, что этим вещам взрослый уделяет больше времени и практически не замечает его. А фриц смеялся, слыша это. Ему нравилось наблюдать за нахмуренным лицом своего ребёнка, слыша этот притворно-натянутый недовольный голос. Нравилось осознавать, что он хоть кому-то нужен и что хоть кто-то его ревнует и нуждается в его внимании.       — Да, — отрезал Герман, слегка дрожа от приятных прикосновений партнера. Младший уже знал, чем закончится данная беседа, но отступать не хотел, желая хоть немного поиграть в «недотрогу» и получить побольше желанного внимания и возможных извинений.       — Сейчас тоже мало? — издевался взрослый, медленно водя кончиком носа по чужой шее, временами легонько прикусывая или целуя кожу. Подобные знаки внимания однозначно понравились младшему. Приподняв уже большого ребёнка, фриц поспешил усадить его на свои бёдра, раздевая. Первой полетела рубашка, не расстегнутая до конца и порванная в итоге. Вторым был ремень Германа. Им взрослый связал руки парня, подумав, что так будет интереснее и удобнее. Младшему, как и ожидалось, подобное отношение не понравилось, отчего он тихо фыркнул, поспешив выразить своё мнение.       — Ты же знаешь, что я не люблю моменты, когда ты связываешь меня. Кожа на моих запястьях слишком чувствительна. Подобное доставляет мне неприятные ощущение и… — начал было распинаться юноша, но был остановлен шлепком отца, взвизгнув скорее от неожиданности, чем боли, которой толком-то и не было.       — Ты же сам сказал, что хочешь моего внимания. Что я опять делаю не так? — промурчал нацист, всячески поглаживая и сминая бёдра ребёнка, в какой-то момент расстëгивая чужие штаны, снимая их вместе с бельём. Оглаживая пресс сына, бёдра, лишь изредка касаясь паховой зоны или лодыжек, фриц наблюдал за реакцией своего ребёнка. Прикосновения распалили его, а сам юноша постепенно начал краснеть, пряча взгляд.       — Ещё такой маленький и милый, — довольно шепнул мужчина, вновь шлëпнув парня, слыша его счастливый приглушенный вскрик. Привстав на локтях, взрослый быстро и легко чмокнул сына, видя его грустный взгляд, намекающий на то, что тот хочет перейти к чему-нибудь большему. И наци выполнил это, одной рукой нащупывая упаковку лубриканта, стоящую под кроватью ещё с прошлой ночи.       — Ты уверен, что хочешь этого сейчас? — уточнил старший, строго смотря в глаза подопечного. Тот лишь кивнул, расставив ноги шире и проскулив что-то невнятное.       — Быть может, ты хотя бы рубашку снимешь? Неудобно же будет? — начал было Герман, делая вид, что беспокоится за отца. На самом деле ему лишь хотелось порассматривать и прощупать мышцы папы, в который раз убедив себя в том, что тот очень сильный, прекрасный и вообще самый любимый и дорогой.       — Нормально, — отрезал оппонент, выдавливая немного лубриканта на ладонь. Герман вздрогнул, тихо скуля. Он закинул голову назад, напрягая ноги и слегка привставая, чтобы не доставлять отцу проблем с растяжкой. Фриц лишь усмехнулся, растирая смазку по пальцам ладони, попутно целуя шею юноши, кусая из-за ревности. А ревновал наци своего сына буквально ко всему, не желая терять, правда в отличии от своего ребёнка, эту ревность он выражал иначе. Он не обижался как Гера и не требовал внимания, а наоборот ограничивал его, заставляя сына почувствовать острую нужду в нём.       — Папочка, — на вздохе сказал немец, дëргая руками, стирая кожу запястьев о ремень. Ну и что, что потом они будут болеть? Всё пройдет, в отличии от той эйфории, которая появляется после контакта с отцом.       — Я тоже тебя люблю, — проговорил старший, наконец-то пропихивая фалангу среднего пальца в нутро сына, заставляя того дрожать. Медленно двигая рукой, он проходил все глубже, наблюдая за тем, как корчится ребенок. Приняв сидячее положение, наци осторожно приобнял Германию за талию, пихая пальцы глубже, выбивая подобие скулежа. Парень всячески дëргался, вздыхал, умоляюще глядел на папу, как бы прося развязать затëкшие руки. Но Рейх так и не выполнил эту просьбу, продолжая издеваться над сыном.       — Ну же, быстрее! Тебе так нравится тянуть время? — возмутился младший, дёрнув рукой так сильно, что разодрал и без того тонкую кожу до крови. Прошипев от боли, он молящие посмотрел в чужие глаза, но эсэсовец лишь промычал что-то невнятное, прибавляя к среднему пальцу ещё один, пихая их глубже и нащупывая простату. Герман дёрнулся, сцепил челюсти сильнее, чтобы не выдать голосом своего удовольствия, но Рейх все равно знал это, ухмыляясь. Когда-нибудь они поиграют по взрослому и грубо, ну, а пока наци постарается вести себя осторожно с таким молодым и прекрасным созданием, только вводя его в мир извращения и похоти.       — Ты порвëшься, если я не закончу растяжку должным образом, не забывай об этом, — спокойно сказал фриц. Такой спокойный, будто бы совсем не заинтересован в данном занятии. Были бы силы, и Гера укусил бы его от злости за нос, но подобное желание пришлось подавлять, также как и собственные стоны, время от времени издаваемые Германом. Слишком хорошо, но слишком обидно от осознания того, что отец медлит. Хотя, быть может, дополнительные ласки ускорили бы это томительное ожидание? Подобная мысль посетила не только младшего, но и нациста, который, снисходительно улыбнувшись, вновь принялся лапать сына, невесомо касаясь его позвоночника — одной из эрогенных зон, заставляя дëргаться и стонать, время от времени переходя на загривок, медленно массируя его, боясь надавить сильнее и оставить гематому.       Но с добавлением третьего пальца фриц сорвался, грубо хватаясь за шею сына, сжимая ее. Асфиксия… Подобное он когда-то практиковал с ребёнком, смотря за тем, как тот корчиться и открывает рот, стараясь вдохнуть воздуха и сильнее возбуждаясь от такого. Не сказать, что данная практика понравилась обоим, но попробовать её вновь Рейх был бы не против, душа своё чадо, прижимаясь к его телу грудной клеткой.       — Пожалуйста, мне больно, — прохрипел немец, смотря на руку отца. Не то что бы ему не нравилось, нет, но дышать было тяжело, да и старые засосы давали о себе знать, побаливая от сжатия. Не вытерпев, он резко насадился на пальцы родителя, устав стоять на коленях и буквально ложась на отца, проскулив.       — Ну как хочешь, — пролепетал старший, вытаскивая пальцы и наблюдая за сыном, который быстро вздыхал, стараясь отдышаться. Быстро расстегнув брюки, он приподнял бёдра парня, входя в него. Заполучив желаемое, Гера довольно улыбнулся, пускай и ощущая тянущие чувство внизу от резкого проникновения. Раны заживут потом, а чувства останутся навечно. Тихо рыкнув, фриц начал двигаться, сначала неглубоко, но рвано, после медленнее, но глубже и тягуче. В первую очередь он старался удовлетворить именно сына, но, будучи садистом, не мог принести это самое удовлетворение без боли. А младшему нравилось. Он лишь постанывал, в какой-то момент перестав стискивать челюсти, полностью отдаваясь тому, что сейчас чувствует.       — Пожалуйста… — прошептал юноша, ощущая сырость на глазах. Слёзы — нередкое побочное явление включающее в себя чрезмерную радость и боль. И наци послушался, не переставая двигаться, но всё равно расстëгивая ремень, разминая чужие затекшие запястья. Довольно вздохнув, Германия прикрыл глаза, опуская голову. Иногда он двигался в такт с отцом, порой останавливался, порой сам насаживался, кусая губы и вздыхая. А после своего веселья парочка ляжет в кровать, провалявшись там какое-то время. После Рейх уговорит своё чадо наконец-то подняться и пойти в душ, который они примут вместе. Затем фриц уйдет, оставив парня одного, но принеся бинты и перекись, обрабатывая новые раны, коих на теле бедного мальчика не так мало. Последним пунктом будет кухня, где они просидят до полуночи, распивая кофе и беседуя о жизни. И так было и будет всегда, в чем уверенны оба. Они — две части одного естества, вовек неделимые и любимые друг другом.