Хранилище страха

Говорить просто. Но слова несъедобны. Я пеку хлеб. Но не хлебом единым. Я строю дома. Но дом на горе не для нас. Я двигаю горы. Я становлюсь пророком. Я говорю. Но так меня не слышат. Говорить трудно. Я становлюсь тобою, тебе под нос бормочу глупости. Ханс Энценсбергер

Два года они думали друг о друге каждую минуту, и вот — сидят за одним столом. Передают друг другу приготовленные с любовью и радостью угощения. Они счастливы. Потому что лучший способ отпраздновать встречу, забыть об отчаянии и укрепить надежду — это еда. Потому что разделенный на троих маленький пир — это разделенные на троих частички трех сердец. Эмма берет в рот кусок мясного пирога. Вкус божественный. Она смахивает тут же навернувшуюся слезу. Протягивает другой кусочек Норману, но ловит себя на том, что вдруг думает не о нем, а о том, что браконьеры точно так же были счастливы за их праздничными столами. Байон, Ивелк, Льюис, Нума и Нус вот так же сидели рядом, смеялись, украдкой касались друг друга носками сапог, локтями, взглядами. Жевали. Эмма представляет, как по их телам пробегала дрожь наслаждения от лакомств. Вспоминает, как там, в лесу, разумный демон единым точным надрезом высек из мертвого детского тела, как скульптор из камня, крошечный кусочек плоти, сочный, мягкий, неровный. До смешного маленький. Бережно положил его в рот. Эмма вздрагивает от этого непрошенного воспоминания и уже не может отделаться от ощущения, что во рту у нее не пропеченный хлеб, лук и прожаренный фарш, а подобие ее самой. Вкус лакомства становится в ее неискушенном рту вкусом человеческих тканей, и она перемешивает его со слюной и дрожжами. Глотает. Снова смотрит на Нормана, на этот раз пряча в уголках глаз ужас. А Норман рад, как же Норман рад снова быть со своими друзьями. Ему хочется снова обнять Эмму, обнять Рэя. Но он сдерживается — для этого еще будет время. Или не будет никогда. Они теперь такие разные. Имеет ли он право их обнимать? Норман протягивает Эмме крошечные и совершенно круглые сладкие пирожки, которые обжарил в кипящем масле — быстро, чтобы они покрылись хрустящей корочкой, а внутри остались нежными и воздушными. Замечает, что рукав задрался, и тут же ставит пирожки на стол, а руку прячет. Только бы она не заметила, что все вены исколоты и еще не зажили. И неизвестно когда заживут. Он не хочет, чтобы она спросила: «Что это?» Потому что тогда ему придется ответить — а он еще не готов. Не готов рассказать, что перед сном хочет представить Эмму, а видит Барбару и мускулистое тело ее клона, зажатое в тиски на больничной койке. Тело, у которого вскрыт череп, а в остатки мозга вставлены многочисленные трубки, в них что-то постоянно втекает и вытекает. Когда-то это тело было ребенком и имело имя. Это не помешало людям и демонам в лямбде-7214 превратить его в свалку генетического материала. Норман прикрывает глаза и сосредоточенно пережевывает пирожок, чтобы сладостью отогнать воспоминание, в котором клон Барбары, так похожий на Эмму, выгибается под стимулирующими разрядами тока и опирается на жесткую поверхность койки лишь лопатками, затылком и пятками. Вместо того, чтобы рассказать об этом теле и об экспериментах  — о еженедельных заборах крови из одной руки и уколах гормональной смеси каждый четвертый день в другую — Норман поправляет рукава и снова улыбается. На этот раз Рэю. Рэй наслаждается. Шарики из рубленого мяса, прожаренные на открытом огне, но при этом не подсохшие, наполняют его плотоядный рот пряной, сочной, густой волной. Хорошо. Давно он так вкусно не ел. Рэй смотрит на Нормана. Смотрит на Эмму. И неожиданно в голове звучит та самая мелодия. Мамина. Рэй ей радостно улыбается, как старой родственнице. Не гонит ее прочь. Теперь он не задал бы матери глупый вопрос: «Зачем ты меня родила?» Теперь он знает зачем. Вот за этим. Чтобы сидеть за одним столом, чтобы украдкой плакать о прошлом. Чтобы украдкой мечтать о будущем. Втроем. Только втроем. Рэй видит, как стекленеют у Эммы глаза — вкус пищи напомнил ей о чем-то страшном. Рэй видит, как и без того белая кожа Нормана бледнеет еще больше, замечает, как он отдергивает руку, замечает множество красных точек и синяков от запястья и выше. Смотрит Норману в глаза, словно хочет ему передать: «Не беспокойся. Я ничего не буду спрашивать. Понимаю, что ты все еще должен вводить в себя препараты, постепенно уменьшать дозу, преодолевать ломку». Рэй видел в убежище, а до этого в библиотеке «Благодатного Дома», множество медицинских книг. В них — схемы и рисунки, рассказывающие о том, как самые лучшие, самые вкусные «мозги» должны быть использованы не для еды, а для производства себе подобных. Видел надетые на вздыбленные члены надойники. Видел бессильно распластавшиеся на медицинских койках голые тела. Читал сухие инструкции: «К мясу должно быть подведено внутривенное питание, чтобы мясо не умерло от истощения преждевременно; руки и ноги мяса должны быть прикованы к кушетке, чтобы мясо не убило себя; мясо должно постоянно находится в сознании, чтобы сперма была не просто жизнеспособной, но и отменного качества». На «Лямбде — семь — два — четырнадцать» вполне могли все это применять. На его Нормане применять. Поэтому надо дать Норману время, чтобы он хоть немного забыл о ферме, отпустил свой страх и свою боль. Рэй по себе это знает. Ему тоже нужно время, чтобы избавиться от страха последних двух лет. Тот засел в его теле накрепко. В сутулых и напряженных плечах, в затравленном тяжелом взгляде, в руках, которые постоянно ищут себе занятие, словно боясь остаться не у дел. Рэй проглатывает мясной шарик и заставляет себя улыбнуться Норману: когда ты будешь готов, ты нам все расскажешь. Сам. Заставляет себя улыбнуться Эмма: пока что наши тела похожи на хранилища страха, но мы справимся. Превратим их в хранилища любви. Скоро. А пока просто будем пировать. Потому что нет средства лучше против отчаяния и страха, чем вкусная пища. От вкусной пищи мы вырастем очень быстро и очень быстро станем еще сильнее. За вкусной едой мы попытаемся спрятаться от правды Неверленда. Хотя бы на один вечер. Рэй тянется за печеньем. За тем самым, которое так любили Лукас и Юго. Жует, еле сдерживая слезы, и ему вдруг кажется, что крошки хрустят на зубах. Как кости.