Всё идёт по плану

      Вот он, Мавзолей. От одного этого слова кровь застывает в жилах, прекращая своё естественное течение по венам и артериям и заставляя мозг стыть в немом ступоре, словно это и не самый важный орган человеческого тела, а лишь сгусток холодца, вдавленный в черепную коробку с непонятной целью. Оттого и отказывается он воспринимать всё происходящее — не верит, что всё это выстроено лишь для одного человека, который даже не смог бы оценить этой невообразимой красоты. Не хотелось верить, отнюдь не хотелось осознавать, что тот, чьё иссушённое тело лежит здесь, защищённое кирпичными стенами и стеклом, словно песчинка, обращённая в жемчужину благодаря бесчисленным слоям перламутра вокруг неё, никогда не сможет больше подняться. Не сможет ходить, говорить, размахивать руками, предлагать идеи… Ну да к чёрту, это не главное. Главное то, что он никогда не сможет строить, отстраивать и перестраивать, как десятки лет назад — задолго до рождения Михаила. Горбачев, хоть и не хотел говорить это кому-либо, всегда желал сделать хоть что-то для того, чтобы тело великого человека, лежащего здесь, хоть на минуту задвигалось, моргнуло сонно, словно лишь спало всё это время и хрипло спросило, немилосердно картавя: «Простите, а какой сейчас год?». Пусть после получения ответа он бы вновь погрузился в сон, чтобы никогда больше не проснуться — это уже не важно! Важно лишь то, что он, Михаил, будет рядом всё это время. А может, он даже сможет пожать сухую, тонкую руку самого Владимира Ильича, которая с трудом потрясёт его тёплую большую ладонь… Но, увы, об этом можно было только мечтать. С самого детства Михаил мечтал о том, чтобы к тому времени, как он вырос, советские учёные научились воскрешать мёртвых. В десять лет он думал о том, как бы это было прекрасно — можно было бы поблагодарить героев войны за их подвиги, послушать рассказы людей о временах давно минувших, чтобы сделать учебники истории более достоверными, получить ответы на многие вопросы, которые веками тревожили умы каждого человека на Земле… Сколько всего можно было бы сделать! Но, становясь всё старше и старше, Горбачев понял, что это — лишь мечты, которые навсегда останутся в далёком детстве. Глупо это и, к тому же, невозможно. Сперва это не так сильно тревожило его — у страны ещё много дел, о мёртвых можно и потом подумать. Но чем дальше Михаил плыл по течению реки времени, тем больше он понимал: больше всего в этой жизни он хочет, чтобы мёртвые могли воскреснуть. Стены Мавзолея плыли перед его глазами — не то от выпитого недавно коньяка, привкус которого ещё слегка ощущался на языке, не то от слёз, что наворачивались на глаза Горбачева, когда он думал о недостижимом. Хоть и было темно вокруг, генсек всё равно представлял себе примерно, какое великолепие вокруг. А тем временем за стенами шла и шла перестройка. Изменения вошли в страну резко. Нет, ситуация не походила на крысу, которая залезла в продуманный до мельчайших деталей кукольный домик, чтобы изгрызть там всё, до чего дотянутся её острые зубки — по крайней мере, не так казалось Горбачеву. Перед его глазами явственно стояла одна картинка: как старая, покрытая грязью лейка опускается в бочку с водой, дабы потом полить ей страждущие от жажды растения. Перемены казались Михаилу этой самой водой, которая должна была смыть со страны старую, ненужную грязь и заполнить всё пространство сверху, чтобы потом пролиться освежающими потоками на граждан Советского Союза, которые уже долго ждут смены палящего солнца на живительную влагу. «Потерпите, просто потерпите, и всё произойдёт — надо только ждать», — думал Горбачев каждый день, когда мгла сна окончательно слетала с его век, а он начинал работу. Лишь недавно он осознал, для кого он делает эту работу. «Конечно же, для народов СССР!» — сказал бы любой, кому удалось бы увидеть поверхность плотного клубка, в который сплелись мысли Михаила в последнее время. Он бы, безусловно, был прав — но только потому, что не размотал клубок полностью, развязав все узелки на длинной нити. Закончи он эту кропотливую работу — неважно, через день или через год — он бы всё увидел и понял. Генсек великой страны работал на не менее великого бывшего вождя этой страны. Горбачев всегда смотрел ввысь — и ему казалось, что всё небо смотрит на него пристальным взглядом Владимира Ильича Ленина. Ленин словно видит его полностью, видит каждый вдох, каждое движение, каждую мысль Михаила, но никогда не говорит, правильно тот делает или нет. Лишь смотрит. Отчасти поэтому Горбачеву и хотелось спросить, что у него на уме. Но он бы никогда не получил ответа на этот вопрос. Свежи были в памяти воспоминания прошлого месяца, когда он закрылся в своей комнате совершенно один и, словно одержимый, взрезал тонкую кожу на ладони, дабы начертить собственной кровью пентаграмму на полу. Михаил с точностью до каждого вздоха помнил, что за бред тогда нёс, пытаясь хоть как-то прикоснуться к миру мёртвых и получить ответы на все вопросы. Лишь спустя примерно полчаса он, совершенно обессиленный, всматривался в алые, пахнущие металлом, следы на паркете и понимал, что только зря испачкал пол. Никто не то, чтобы не ответил — даже не подал знак вроде упавшей со стола книги. Тогда-то и сломались почти полностью сгнившие мосты, соединявшие сознание Горбачёва с верой в то, что мёртвых можно оживить. Тогда-то он полностью потерял покой и начал размышлять. Размышления привели его к плану. А план привёл его к Мавзолею.       Горбачев не всегда продумывал последствия всех своих действий, но это не делало его глупым. В этот раз всё было точно так же. Он не до конца осознавал, что именно он делает — и в то же время осознавал свои действия. То, что он чувствует к Ленину, объясняется термином «педерастия». Это можно вылечить, но легче просто прятать. Это у Михаила получалось. То, что он собирается сделать с Владимиром сейчас, объясняется термином «некрофилия». Это тоже можно попытаться лечить или не выставлять напоказ. Но когда эти две вещи схлестнулись в яростной схватке в воспалённом мозгу Горбачёва, рождая болезненное, странное и в то же время столь приятное чувство, он просто не смог больше себя сдерживать. Что-то внутри него сломало оковы и вырвалось наружу, словно дикий зверь. Сегодня Михаил немного успокоил его аппетит алкоголем, но это чудовище было воистину ненасытно. Именно поэтому он сейчас шёл по этим коридорам, путаясь в собственных мыслях, словно это — развязанные шнурки на ботинках. Наконец его взгляд выхватил то, что ему было нужно. Стеклянная коробка — никакого иного названия этому построению Горбачев дать не мог — стояла посреди большого зала. Михаил не понимал, почему так долго шел к ней — с коньяком, как он понял только что, шутки очень плохи — но всё же осознал одно: прекраснее этого он в жизни ничего не видел и, возможно, не увидит уже никогда. Тусклый свет блестел на гранях огромного прямоугольного саркофага, облизывая все его изгибы, но, конечно, не это притягивало его взгляд. Внутри лежал он. Ленин. Руки Горбачева непроизвольно затряслись. Спиртное ударило ему в мозг, усиливая и так создавшееся волнение. Стоял на месте генсек совсем недолго — он сразу же сорвался с места, скользя подошвами дорогих ботинок по полу. Подбежав к Ленину, Михаил прижался носом к холодному стеклу. Пар от его дыхания немного застилал ему взор, а тело казалось ватным от количества выпитого алкоголя, но он всё равно видел то, что хотел. Владимир Ильич совершенно не был похож на настоящего покойника — Горбачев был на похоронах достаточное количество раз, чтобы точно сказать, что мёртвые отличаются от того, кого он пожирал взглядом. На живого он, впрочем, тоже не сильно уж смахивал. В голову Горбачеву при взгляде на него приходили лишь огромные, в человеческий рост, невероятно детализированные куклы, которых ему посчастливилось увидеть пару раз. Вот вроде бы и похожи они на человека, но присмотрись лишь поближе — и сразу поймёшь, что это просто игрушка. Однако Владимир Ильич — отнюдь не игрушка. Он — тот, кого нужно уважать. Тот, кого нужно любить. Пусть большинство граждан Советского Союза любят бывшего вождя не так, как Горбачев — пусть! К черту то, как его любят — главное, что любят всё же, а не ненавидят, как некоторые личности, которые ещё и издевательские песни про него и коммунизм придумывают… Горбачев не помнил имён, не помнил, в живых они или нет — на данный момент в его голове плясало и переливалось всеми цветами спектра лишь одно имя. Владимир. Владимир Ильич Ленин. Или Ульянов — как кому хочется его звать. Михаил предпочитал просто Владимир Ильич. Так легче показать уважение, хоть и тот, кому это будет адресовано, никогда это уважение не воспримет должно. Стеклянная грань совсем уж запотела, согретая дыханием Михаила Сергеевича. Теперь, насмотревшись вдоволь на любимого, он хотел лишь одного. Отлипая от стекла, подобно присоске, Горбачев оттолкнулся от него руками, скользя по ровной поверхности, и, неловко разворачиваясь, подбежал к противоположной грани. Затормозив у неё, Михаил довольно улыбнулся, как сытый кот. Стекло всё же сняли. Запах Ленина витал в воздухе, но Горбачеву было абсолютно плевать. Были ли вопросы? Конечно, были. Но ответы на них были заранее заготовлены и записаны на сотнях черновиков, которые пережили тысячи перечеркиваний ручкой. Бумага же стерпит, так ведь? Конечно. Примерно это, наверное, и прогонял в голове Берия, подписывая очередной приказ о расстреле. Ведь самой бумаге неважно, что на ней пишут. И с чего это вдруг он вспомнил про Берию? Горбачев хлопнул себя по лбу ладонью, словно бы для того, чтобы вытрясти из неё ненужные мысли. Он так делал и до этого — только, по-видимому, вытряслись из неё тогда именно нужные выводы. Иначе не стоял бы он сейчас тут. Хлопок сотнями звенящих колокольчиков разнёсся по залу, отразившись в каждом углу. Звук немного отрезвил Михаила. Он будто дал ему знак: пора начинать.       Ещё раз лизнув взглядом Ленина, Михаил опустился немного ниже, положив руку на сухую ладонь, сжатую в кулак. Ощущение не было похоже ни на что. Если бы когда-нибудь Горбачеву дали лист бумаги с ручкой и попросили описывать это прикосновение, он бы просидел минут десять над чистым листом, а затем пожал бы плечами со вздохом и сказал бы, что не может описать это. Наверное, так и касается твоей щеки рукой сама смерть. Если это было так, генсек бы умер на месте, лишь бы ощутить это прикосновение ещё раз. Он вновь сжал руку трупа, прошептал, удивляясь тому, как дробится его голос в почти пустом пространстве: — Владимир Ильич… Я пришёл. Мертвец молчал. — Вы же… Вы же знаете, кто я, Владимир Ильич? Я… Я генеральный секретарь ЦК КПСС, меня зовут Михаил Горбачев. Я… Я меняю нашу страну сейчас, Владимир, я хочу быть как вы, как вы! — он слегка всхлипнул. Ленин всё ещё молчал. Отчего-то Михаил почувствовал, как на глазах выступают непрошенные слёзы. Почему он не отвечает? Ведь столько усилий было приложено для того, чтобы они сейчас говорили… — У нас… В Советском Союзе идёт перестройка, понимаете? Вы знаете, что я вот тут вам хочу сказать? Понимаете, что такое перестройка? Вы вот понимаете, если бы тут про нас рассказ писали, я бы автора заставил это слово с большой буквы писать. Вот такая она, перестройка, важная. А если бы не написал, я бы так сделал, Владимир Ильич, чтобы его взяли и расстреляли. Потому что нельзя такое с маленькой писать! У нас же народ вот как продвинулся… И если бы не вы, не было бы этого! И я бы вам не говорил этого вот! И не держал бы вас за руку так! Поняли вы или нет?! — Горбачев срывался на крик, понимая, что в такое-то время его никто не услышит. Покойник тоже не слышал. Ничто не изменилось в его умиротворенном лице. Михаилу захотелось расплакаться. — Я же… Это… — его голос словно стал тоньше от комка в горле. — Я тут перед вами распинаюсь, а вы… Вы молчите, но тогда простите, вы же не обязаны слушать меня, вы же лучше меня и спите, ночь же, а ночью спать положено! Придя к такому выводу, Горбачев ощутил прилив покоя, который стремительно заменил волну грусти. Однако, это его замолчать не заставило: — Вы же… Простите меня, пожалуйста, простите! Я не хотел с вами такое делать, пока вы спите, но если бы день был сейчас, я бы этого вообще сделать не смог и к вам бы не пришёл! Я больше так не буду! Это только раз! Один… С этими словами Михаил окончательно успокоился. Он разжал руку Ленина. Щемящее чувство в груди отозвалось недовольной пульсацией, словно бы зверь вновь заметался внутри него, выпрашивая свежей плоти… Хотя нет, не плоти даже, а наслаждения. Дрожащая ладонь генсека, который успел придвинуться ещё ближе к ложу вождя, медленно опустилась на лоб Владимира. Сухая, как пергамент, кожа. Нельзя это делать, иначе Ленин, как в дурацкой песне, разложится на плесень и на липовый мёд — почему-то это глубоко засело в голове Михаила. Но что поделать, если так приятно скользить рукой по этому черепу, касаясь остатков волос и стараясь не повредить их — просто гладить любимого по голове? Пальцы вскоре переместились на лицо. Глаза, нос, губы, подбородок. Все впадины и выпуклости так хотелось исследовать. Ленин молчал. Не возражал, но и не разрешал. Как и всегда, наблюдая за Горбачевым. Только сейчас он был не в небе, а на земле. Он Бог, низвергнутый до уровня смертных, или сам Михаил — смертный, которому разрешили войти в божью обитель? Кажется, и то, и другое. Прекрасно. Это было прекрасное чувство. Пока одна рука скользила по мёртвой голове, вторая поглаживала вполне живой пах. Алкоголь всё ещё действовал, обостряя все приятные ощущения. Михаил почувствовал напряжение. Ещё немного, и то, о чём он мечтал чуть ли не всю свою жизнь, произойдёт. Генсек убрал руку так же быстро, как и возложил её на чужой череп. — Сейчас, Владимир Ильич… Щас всё будет… Дорогой…       Ещё более дрожащими — теперь уже не от опьянения, а от действительно сильного волнения — Горбачев принялся расстёгивать костюм Владимира. Пуговицы поддавались легко, выскакивая из петель от лёгкого нажатия. Снимать его полностью Михаил не решился — ещё, чего доброго, не сможет правильно надеть назад, а уже днём на его любимого будут смотреть сотни людей. Конечно же, кто-то подметит, что что-то тут не так. Тяжело дыша, генсек начал возиться с рубашкой вождя. Ткань уже не так легко поддавалась трясущимся ладоням, всё время выскальзывая из рук. Горбачев сосредоточенно продолжал своё дело. Наконец он удовлетворённо выдохнул: рубашка была расстёгнута. Под ней остались лишь несколько слоёв бинтов. Ну и чёрт с ними. Резким, уверенным движением Михаил опустил их, слегка обнажив то, что осталось от тела Ленина. Точно такая же сухая, жёлто-коричневая кожа, как и на других частях его тела, плотно обтягивала рёбра. Между ними не было тонкой прослойки кожи, лишь зияющая пустота — кожа спускалась вниз в это ущелье, которое напоминало пропасть между двумя скалами, внизу которой протекает быстрая река. Горбачев смотрел на это, чувствуя, что возбуждается ещё больше. У нормального человека это бы вызвало лишь отвращение, но чёрт с ним. Михаил усвоил уже давно: он не нормальный. — Владимир… Владимир Ильич… Вы такой… Уже не особо понимая, кто он и что вокруг него, генсек опустился ещё ниже и осторожно коснулся языком мумии. Провёл им взад-вперёд. От вкуса хотелось отплёвываться, но казалось, будто сейчас это его долг. Хотелось погладить Владимира по другой части тела, прошептать, что всё будет просто прекрасно и что не стоит волноваться, но он не мог прекратить своего занятия. Наконец Михаил остановился. — В… Владимир… Я уже сейчас, наверное… Только подождите, хорошо? — он начал стаскивать штаны с трупа, не заботясь даже о том, чтобы расстегнуть пуговицу. Она была совершенно неважна. Зверь уже облизывался, проводя шершавым языком по самым кончикам острых, как бритва, клыков. Бинты. Вновь эти чёртовы бинты. Кровь стучала в висках Горбачева, приливала к щекам и к члену, разгоняемая стучащим быстро и громко, как отбойный молоток, сердцем. Михаил сначала хватался за них, безуспешно пытаясь стащить вниз, как бинты на груди его вождя. Это не дало никаких плодов. Наконец импульсы взяли верх. Руки словно жили отдельно от тела, как и все остальные его части, не слушавшиеся мозга. Но мозг и не давал никаких указаний, хоть и подсказывал: неразумно это, Миша, очень неразумно. Взявшись правой рукой за одну сторону бинтов, а левой за другую, Горбачев глубоко вздохнул — в зале на несколько секунд воцарилась неестественная тишина — и дёрнул изо всех сил, на которые было способно его опьянённое тело. Треск ткани доносился словно из другой вселенной, стучась об ушную раковину генсека. Получилось. У него получилось. Наконец. — Но нет, нет, не сейчас… Горбачев смотрел на промежность вождя, не в состоянии отвести взгляд. Жёлтый цвет кожи смешивался с тёмным покрытием, на котором лежал Владимир. Хотелось начать прямо сейчас, но лишь одна вещь этому препятствовала. Он не смог бы войти нормально. — Простите… Владимир… Ильич… — Горбачев перешёл на сбивчивый, постоянно срывающийся шёпот, лихорадочно думая о том, что сделать. Внезапно его осенило. Даже показалось на секунду, будто перед глазами прошла яркая вспышка электричества, на миг озарив всю комнату. Учение — свет. Одна рука Горбачева аккуратно легла на грудную клетку, стараясь не смять случайно рёбра, другая же подхватила вождя где-то в районе талии, проскальзывая между тканью костюма и покрытием ложа Ленина. Обхватывая тело любимого так аккуратно, как он только мог, Михаил поднял его. Он не мог поверить в это. Сейчас он держит самого Ленина на руках. Это воистину нечто невероятное. Но он казался слишком хрупким, словно стеклянным и абсолютно пустым внутри. Одно неверное нажатие — и столь прекрасно сделанная фигурка разобьётся в твоих руках, поранив твоё бренное тело тысячей осколков. И каждый из этих мельчайших кусочков стекла будет остро резать твое мягкое, глупое тело, вызванивая лишь одно слово, которое отпечатается в памяти до конца дней, обрекая тебя на вечные страдания: неправильно. Неправильно, но очень желанно. Невероятными усилиями, напрягая все мышцы на собственных руках, Михаил перевернул тело вождя, после осторожно опустил на ложе. Наконец. Ленин лежал перед ним. Абсолютно беззащитный. — Давайте уже… — прошептал генсек, смотря на абсолютно плоские ягодицы вождя, которые уже даже не напоминали то, чем когда-то были. Время никого не щадит. Не пощадит и его, Горбачева. В следующие несколько минут будет приятно. Интимная близость с любимым — всегда приятно, как думал Михаил. Только вот будет ли ему приятно потом, когда он будет думать, как спрятать следы собственного сумасшествия? Будет ли приятно через много лет, когда подробности этого дела вскроются, и уже никогда он не будет не то, что генсеком — человеком не будет считаться в глазах окружающих? Будет ли, в конце концов, приятно жить с этим камнем на душе всю оставшуюся жизнь, шарахаясь от всего, что могло бы дать посторонним знания о том, что произошло в мавзолее Ленина в эту ночь? Мозг яростно всё отрицал, крича, что нужно остановиться сейчас, иначе потом будет слишком поздно — запретный плод сладок, но невероятно ядовит. Яростный зверь же бил хвостом об пол, рыча и обнажая пасть, полностью утыканную рядами смертоносных зубов: конечно, приятно не будет. Но ради этих нескольких минут стоит пережить все невзгоды. Это равносильно ситуации в стране. Перестройка. Изменения. Потом может быть действительно плохо. Но стремиться нужно к хорошему. И лишь мысль о перестройке и целях народа заставила генсека выпрямиться и прошептать невероятно чётко: — Владимир Ильич, я иду.       Небрежно расстегнув ширинку и достав напряжённый член из трусов, Горбачев, дыша глубоко и тяжело, начал лезть сквозь узкий проём, освобождённый от стекла. Ещё до того, как Михаил сел в личный автомобиль и отправился в Мавзолей, он подумал, что, если ложе выдержало Ленина, то должно выдержать и его. Сейчас же всё должно пойти нормально. Иначе потом от проблем не отмыться и не убежать. Становясь на колени возле Ленина и аккуратно поднимая его за ноги, Михаил развёл его бёдра, пододвинув их к члену. — Вы п-простите… Это… Я ж вам ноги не хочу сломать… О-ох… — шептал Горбачев, пока страх тёк по его венам вместе с кровью, отдаваясь пульсацией в каждой конечности. Внезапно член нащупал отверстие. Михаил нервно задышал, наклоняясь вперёд: — Вот… Вот так вот… Анус Ленина был таким же высохшим, как и всё в его теле. Время позволило ему слегка расшириться, иссушивая мешающие свободному движению мышцы, но Горбачеву всё равно было трудно двигаться внутри любимого. Естественная смазка слегка увлажняла задний проход и облегчала движения. Внезапно в воспалённом мозгу яркой лампочкой загорелась мысль. Движение. Изменения. Ведь труп теперь осквернён, а значит — изменён. Страна… Она тоже изменится. И идеи коммунизма не лягут в головы людей таким же образом, как раньше — перестройка напоминает палку, которой некто пытается вскопать илистое дно реки. Ил, потревоженный палкой, сможет лечь обратно — но не так, совсем не так, как он лежал на дне до этого. Так же и с идеями. Да не только с идеями, чёрт возьми — со всем вокруг произойдет подобное. Страна не будет иной. Она, как останки вождя, всё ещё будет лежать на месте, но уже другая. С виду — такая же, а внутри… А внутри побывал член генсека. Кстати, неспроста ведь мужской половой орган и участника движения или организации называют одинаково. Оба ведь входят и выходят откуда-то. — Владимир Ильич, вот вы знаете, что такое перестройка на самом деле? — шептал Михаил, надеясь придать голосу уверенность. Член скользил внутри вождя уже более свободно, и Горбачев получал от этого всё больше и больше удовольствия. — Это… Это не просто изменения там в экономике, или… Ещё в чём-то… Во-от… Это же, понимаете, всё к лучшему. Вы же боролись, вы лицо коммунизма, только не закончили борьбу-то… Я же как лучше хочу, а никто не верит, а всё будет лучше! Вы как сердце страны, вы меня понимаете? — позабыв про всякую осторожность, Горбачев уже сильнее вколачивался в останки. — Понимаете? — дыхание генсека стало более утробным, воздух пропитывался запахом его пота. Внезапно он почувствовал приближение оргазма. Сейчас Владимир Ильич перестанет быть прежним. Вся воля Горбачева сложилась в один невыносимо громкий, закладывающий уши и отзывающийся эхом в анфиладе коридоров вскрик, что вышел из его рта вместе с извергаемым семенем и невероятным, почти нечеловеческим удовольствием: — Я СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ! Внезапно Горбачеву показалось, будто его накачали каким-то препаратом, причем явно не медицинского назначения. Мгновенная слабость охватила его тело. Он чуть не повалился на вождя, рискуя придавить его своим весом. Лишь в последний момент успел опереться на локти, глядя на спину Ленина. — Я же… Я… — он обессиленно что-то бормотал, не в силах больше пошевелиться. Это был конец. Это ли ждёт страну? Чёрт его знает. Но нет, не может такого быть. Это же просто Ленин. Ленин — маленький и незначительный. Союз — большой, даже огромный — и весь в его руках. Владимир мёртв — страна живёт. Не процветает, но живёт же. Но как же слова о сердце страны? Как же коммунизм? Хотелось забыть об этом. Зверь был сыт. Место осталось только для сознания, что было обречено сокрушаться вечно. Нужно было вставать, одевать Владимира вновь, заматывать бинты, но всё тело Горбачева поглотила бесконечная, невероятно сильная апатия. Пока что нужно было продержаться так и успокоиться. Сил пока хватило лишь на слова, которые Михаил выжимал из непослушной глотки, подобно предсмертному хрипу: — Это же… Не страна… А Ленин… Ленин, он потом развалится… А союз поднимется, высоко полетит…       Горбачев не был глуп. Нет, совершенно нет. Но он был в корне неправ.