Родная

Возвращение домой всегда чувствуется таким правильным, как если бы заблудший во мраке огонек выбрался к истинному свету, растворившись в нем, перестав ощущать себя одиноким. А еще заставляет испытывать облегчение. В особенности оттого, что направляешься не в холодное, заброшенное место, а в уютное, пропитанное знакомым теплом и наполненное любовью жилье, в котором пахнет вкусной едой и пряными духами любимой женщины. Идя по знакомой тропинке, Кадзу не оглядывается и бегло осматривает дома, мимо которых проходит, коротко кивает знакомым, что вежливо улыбаются ему. Мужчина устало трет глаза пальцами, когда замечает Такао, неспешно идущего ему навстречу, и останавливается на развилке. После длинного пути на разговоры у него просто нет сил. И все же он терпеливо смотрит на друга, который, держа опущенными перебинтованные руки, встает примерно в двух шагах от него. Взгляды мужчин сталкиваются: один смотрит осторожно, другой — нарочито хладнокровно. — Она ушла, — в конце концов произносит Такао. Кадзу безмолвно кивает, выглядя не удивленным, а скорее, погруженным в себя. Он отводит в сторону ничего не выражающий взгляд и от неожиданно вспыхнувшей в груди тревоги сильнее сжимает сумку в руке. Несмотря на то, что, казалось бы, все очевидно: ее больше нет здесь, а если ушла, значит по собственной воле, — на языке, однако же, вертятся разные неспокойные вопросы, которые он не спешит задать вслух. Перед глазами Кадзу мелькают воспоминания о последней ночи перед его уходом на дело: Мэй была как никогда ласковой, нежной, отзывчивой на прикосновения и поцелуи. Наутро она молча проводила его до выхода из деревни, на прощание прикоснувшись сухими губами к щеке и прошептав на ухо привычное: «Будь осторожен». Хоть Мэй и была встревожена тем, что ему нужно было покинуть деревню как минимум на два месяца, она старалась сохранять спокойствие и тепло улыбалась ему, глядя в темные, красивые глаза напротив, давая их обладателю без громких слов понять, что по возвращению домой его будет ждать горячий чай и теплая постель. — Куда? — Ступай в ущелье и найди екай по имени Сино-Одори, — ровно, без явной обеспокоенности в голосе отвечает Такао и, немного помедлив, добавляет: — Она расскажет тебе. Кадзу смотрит на него и молча кивает, прежде чем продолжить идти в сторону своего дома, который оказывается пустым и холодным. Небрежно бросив сумку на пол, он осматривает помещение. Все вещи лежат так, что становится ясно: они находятся в ожидании своего хозяина. Пройдя вглубь, Кадзу вынимает лишние, спрятанное под одеждой оружие: клинки, сюрикены, небольшой нож — и оставляет одни лишь меч. После он неспешно заходит в спальню и останавливается, опустив взгляд на лежащее на заправленной постели женское кимоно. Оглядевшись, Кадзу обращает внимание на личные вещи Мэй: одежда, украшения, книги о магии, подаренный им веер, разные безделушки — и невольно приходит к мысли, что она ушла, оставив в его доме все, что у нее было, как если бы ей неожиданно стало это не нужно. — Что же тебе на месте не сидится, шустрая? — устало шепчет он. Переодевшись в чистую одежду, Кадзу уходит из деревни. Он спокойно глядит прямо перед собой и не оборачивается на бросающих в его сторону то ли любопытные, то ли обеспокоенные взгляды других синоби. Приблизившись к ущелью, где обитают духи, Кадзу начинает ступать медленнее, осторожнее и прислушивается к раздающимся поблизости звукам. Он останавливается, когда доносятся шаркающие шаги, и вглядывается в темноту: из нее к нему неспешно выходит молодая девушка с темными прямыми волосами и хищной, отчасти пугающей улыбкой. Она как-то неестественно склоняет голову набок и, не скрывая своего любопытства, с ног до головы осматривает его. — Ты — Сино-Одори? — А ты потерял лисичку? — ехидно интересуется екай, больше утверждая, нежели спрашивая. — Долго же тебя не было. Мне даже подумалось, что ты и не придешь. Девушка неподвижно стоит на месте, смотря на сохраняющего хладнокровие мужчину пристально, практически не моргая, отчего начинает выглядеть в его глазах еще менее человечной. — Где она? — сухо спрашивает он. Сино-Одори пожимает плечами. — Мне-то откуда знать? — отвечает девушка и, когда Кадзу раздраженно дергает щекой, сжав в ладони рукоятку убранного за пояс меча, добавляет: — Лисичка хитрая. Никогда не говорит мне, куда уходит. — Она просила что-то передать? — Да, — как будто бы нехотя протягивает Сино-Одори. — Лишь то, что ты знаешь. — Знаю? — неуверенно переспрашивает Кадзу. — Перед своим уходом лисичка так и сказала: он знает. Ниндзя устремляет погруженный в себя взгляд в пол, перебирая в мыслях разговоры с Мэй, благодаря которым у него получилось бы понять, куда она могла уйти. Краем глаза Кадзу замечает, как Сино-Одори медленно, бесшумно приближается к нему, и внимательно смотрит на нее. Он приходит к мысли, что она могла только что соврать ему или же умолчать о чем-то важном. — Кажется, лисичке надоело играть в любовь, — искаженным, нечеловеческим голосом шелестит девушка и недобро прищуривает глаза. Кадзу наблюдает за Сино-Одори, не двигаясь, позволяя ей приблизиться к себе. — Лисичка перестала быть человеком и прислушалась к своим инстинктам, — говоря это, она обходит его, а он поворачивает голову, чтобы видеть ее. — Взяла от тебя, что ей было нужно, и вернулась к своей прежней жизни. Мужчина смотрит на девушку, что останавливается перед ним, и неестественно улыбается, прежде чем шагнуть спиной в темноту. Даже когда она сливается с ней, пропадая из его поля зрения, он продолжает держать ладонь на рукоятке меча и слегка хмурится, пытаясь найти смысл в словах екай. — К прежней жизни, — глухо повторяет Кадзу. Он бросает последний взгляд в темноту, где скрылась Сино-Одори, и покидает деревню. На протяжении нескольких дней, безуспешно отыскивая следы кицунэ, Кадзу старается не думать о том, почему же она ушла, не дав никому понять, а куда именно и зачем. Сидя в холодные, темные вечера перед костром, ниндзя рассматривает его яркие, обжигающие искры и вспоминает, как девушка поначалу пугалась собственной магии, словно та была для нее чужой, как довольная она показывала ему иллюзии, которым терпеливо обучал ее Такао, как на кончиках ее изящных пальцев сверкало холодное пламя. Иногда Кадзу всерьез задумывался о том, а что если бы он не был достаточно хорошо знаком с миром магии и Мэй изначально больше бы напугала его тем, что является екай, а не показалась бы ему обычной красивой, весьма умной и храброй, но попавшей в беду девушкой. Их жизни могли бы никогда так тесно не переплестись. Когда Кадзу останавливается недалеко от деревни Мэй, где она росла в доме неродного для нее мужчины, которого, однако, считала своим отцом, то направляется в сторону реки и идет вдоль нее. Если поначалу он искал следы кицунэ, осторожно спрашивая о ней у людей, то со временем бросил это дело, поняв, что оно бессмысленно: Мэй нигде не останавливалась и, вероятнее всего, покинула его дом в нечеловеческом облике. Бывало, что во время своего пути Кадзу всерьез думал о том, а есть ли вообще смысл ее искать, если она так легко ушла: может, ей не хочется, чтобы он возвращал ее в свою жизнь, может, она решила навсегда принять облик лисицы. Но отмахивался от этого, чувствуя, что сердце тянется к ней. Увидев издалека старую иву, ниндзя замедляет шаг и осматривается. Он пытается увидеть хоть что-то, что даст ему надежду на то, что Мэй прячется здесь. Остановившись недалеко от дерева, где спрятана за листьями нора, Кадзу замечает краем глаза движение и смотрит на лисицу, что в напряжении замерла, пристально глядя на него. Она скалится, когда их взгляды сталкиваются, но вскоре робко прячет клыки, принюхивается и делает шаг вправо, затем — влево и назад, не находя себе места. Наблюдая за этим, Кадзу слабо улыбается и приседает, осторожно вытягивает к ней раскрытую ладонь. После лисица неспешно приближается к нему и, прикрыв яркие желтые глаза, с довольным видом трется об его руку мордой. Она урчит, обходя мужчину, водя по нему пушистым хвостом, а он поворачивает голову, рассматривая ее. Когда лисица поднимает передние лапы, положив их к нему на бедро, то вытягивает морду к его лицу и тыкается мокрым носом в щеку, забавно фыркает. — Хорошая моя, — шепчет Кадзу, ласково поглаживая ее по голове, — что тебя сюда привело? Плавно двигая хвостом, лисица смотрит на него умными глазами. Немного погодя поблизости раздается шуршание листвы и слышится писк. Вместе с лисицей Кадзу смотрит в сторону норы, откуда выбираются лисята, жалобно, настойчиво зовя мать. Первый, второй, третий… Они направляются в сторону Мэй, которая убирает от мужчины лапы и спешит к ним навстречу, привычно проводит языком по шерсти ближайшего, умывая. Она ложится, опускает морду на землю, позволяя им играть с ее хвостом, забираться на нее, кусать кончики ушей. Лисица прислушивается к шагам и устремляет взгляд на Кадзу, от которого мгновенно под ее боком прячутся лисята. Мужчина снимает со спины сумку, ставит ее рядом, прежде чем сесть на землю и, подтянув к себе ноги, упереться локтями в колени, подпереть щеку ладонью. Он спокойно рассматривает лисицу, что неподвижно лежит в двух шагах от него, и лисят, что притаились, похоже, испугавшись его. — Вернешься? — спокойно спрашивает Кадзу. Лисица, резко подняв морду, громко тявкает. Он тепло улыбается ей, поняв, что это точно не может быть отрицательным ответом, ведь иначе она бы виновато промолчала — такова его Мэй. — Поговорить нужно. А так, — произносит ниндзя, намекая на ее облик, — неудобно. Лисица устало опускает морду на землю и сворачивается в клубочек, заботливо прижимая лисят к себе. Немного подумав, Кадзу поднимается и берет сумку, уходит в сторону местной деревни с мыслью о том, что нужно дать Мэй время и купить для нее что-нибудь теплое из одежды. Когда ниндзя возвращается к иве, начинает стремительно темнеть, дует прохладный ветер. А поэтому он немедленно разжигает костер и достает купленный ранее теплый платок, который опускает перед подошедшей лисицей. Она зажимает его в пасти и уносит в сторону норы, где ложится на него, трется, оставляя свой запах. Когда лисята выходят к ней, то с любопытством обнюхивают вещь, кусают ее, тянут на себя, пока окончательно не успокоившись не засыпают. Укутав их в платок, лисица неторопливо направляется к сидящему к ней спиной Кадзу и останавливается поблизости, прежде чем, прикрыв глаза, превратиться в человека. С трудом поднявшись на ноги, девушка обхватывает себя руками, частично прикрывая обнаженное тело, и несмело подходит к мужчине на ногах, что заметно дрожат то ли от того, что она отвыкла на них стоять, то ли от сильного волнения. Услышав ее приближение, Кадзу берет кимоно и поднимается, смотрит ей прямо в глаза, видя, как смущенно она глядит на него в ответ. Протянув Мэй одежду, он поворачивает голову и в тишине, что нарушает лишь шуршание ткани и треск костра, рассматривает спокойную реку. Когда девушка робко приближается, Кадзу внимательно на нее смотрит и, увидев в отражении любимых глаз настороженность, тепло улыбается. Вскоре они оказываются в объятиях друг друга: он с облегчением вздыхает, уткнувшись кончиком носа в ее шею, она же прикрывает глаза, прижавшись щекой к его виску. — Скучал по тебе, — шепчет Кадзу. — Да, — тихо отвечает Мэй. — Я тоже скучала по тебе. Они садятся перед огнем. Мужчина притягивает девушку к своей груди, крепко сжимая ее в согревающих объятиях, а она улыбается, наслаждаясь его ласковыми прикосновениями и той заботой, которой он окутывает ее. — Хочешь есть? Мэй несколько раз быстро кивает. — Почему ушла? — недовольно покачав головой, спрашивает Кадзу и тянется к сумке, откуда достает купленную в деревне еду: хлеб, фрукты, тофу. — Сейчас тяжело прокормиться, тем более здесь. — Не знала, куда еще идти, — отвечает девушка. — Пришла в спешке. Кадзу кивает и наблюдает за тем, как Мэй откусывает хлеб. — Неправильно все это, — прожевав и проглотив кусочек, говорит она. — Не должен никто заботиться о моем. Ты мог и не вернуться, а им бы пришлось следить за нами. Четыре кицунэ — не лучший расклад для клана… Я там чужая. Да и опасаются многие меня. Не зря ведь. — Зря, — раздраженно цокнув, отвечает Кадзу и некоторое время молча рассматривает ее, прежде чем сказать: — В моем доме ты никогда не будешь чужой, Мэй. Никогда. Она склоняет голову набок, улыбнувшись ему. — Испугалась?.. — неясно спрашивает он. — Да, — кивнув, отвечает девушка. — Когда поняла, что… Столько сразу мыслей плохих… — Вот и поддалась панике, — замечает Кадзу. — Напрасно. Только измотала себя этим. Мэй продолжает есть. — Изменилась, — с ухмылкой произносит ниндзя и нежно заправляет прядь ее волос за ухо. — Дикая? — недовольно поморщившись, бормочет она. Кадзу едва заметно качает головой. — Опытная, — поправляет он. — Тяжело было найти тебя. Думаю, если бы не хотела, чтобы нашел, так бы и не вышел на след. В ответ Мэй довольно улыбается, явно гордясь собой, но вскоре становится мрачнее. — Нам не будут рады, — шепчет она. — Ошибаешься, — уверенно отвечает Кадзу. — Такао точно знает. Если бы кто-то был против, он бы не дал мне просто так уйти за тобой. Они ждут, что я найду тебя и верну домой. Мэй виновато поджимает губы. — Прости, что заставила беспокоиться и искать нас. — Ничего страшного, — притянув ее обратно в свои объятия, тихо произносит Кадзу. — Прогуляться просто так после дела бывает полезным. — Но дома ведь лучше. — Мой дом с тобой — разве не понятно? — с улыбкой в голосе отвечает он. На следующий день ниндзя идет в местную деревню, где покупает у старой женщины плетеную корзинку, и возвращается обратно к иве, видит, что Мэй в облике лисицы лежит на боку и кормит лисят своим молоком. Она по очереди облизывает их и, когда заканчивает, поднимается с места, внимательно смотрит на Кадзу, что ставит на землю корзинку и аккуратно стелит в ней платок. После этого он делает два шага назад, а лисица хватает ближайшего лисенка за шкирку и несет к корзинке, где оставляет. То же она проделывает с двумя оставшимися. Приняв человеческий облик, девушка одевается и обувается. — Устанешь нести — скажи, — произносит Кадзу, когда Мэй поднимает корзинку с притаившимися лисятами и, крепко обхватив ее руками, прижимает к груди. В ответ она коротко кивает ему. Несколько дней они возвращаются в деревню синоби, иногда ночуя на улице, возле костра, иногда — в постоялых дворах. Первое время лисята пугаются, чувствуя запах матери, но не узнавая ее, но со временем, став немного смелее, привыкают к ней в облике человека, а потом и к Кадзу. В последний вечер перед возвращением в деревню, наблюдая за тем, как они играют друг с другом, ниндзя решается задать Мэй вопрос, который все это время не давал ему покоя. — Не хочешь обращать их в людей? Девушка пожимает плечами. — Не уверена, как именно это сделать. Возможно, Такао знает?.. — посмотрев на него, спокойно отвечает она. — Да и сейчас не вижу в этом смысла: с лисятами проще и растут они быстро. На следующий день, идя через ущелье в деревню синоби, Кадзу и Мэй останавливаются, когда слышат поблизости знакомый голос. — Лисичка! — радостно протягивает Сино-Одори и выходит из тени, хлопает в ладоши. Мэй вежливо улыбается ей, держа в руке корзинку, откуда на мгновение высовывается любопытная мордочка и тотчас же прячется. Заметив это, Сино-Одори широко раскрывает глаза и улыбается, неспешно приближается к кицунэ. Она заглядывает в корзинку, не обращая внимание на то, как находящийся рядом Кадзу настороженно наблюдает за ней и привычно держит ладонь на рукоятке меча, хоть и понимает, что екай не станет нападать на них и причинять вред. — Какие милые лисята! — Спасибо, — с неловкой улыбкой отвечает ей Мэй. — Когда они вырастут, приведи их ко мне, — просит Сино-Одори. — Я хочу поиграть с ними. Кицунэ безмолвно, едва заметно кивает, опасаясь давать подобное обещание вслух. Они выходят к деревне. Мэй ступает ближе к Кадзу, ощущая себя в безопасности рядом с ним, и слабо улыбается, когда он смотрит на нее. Им навстречу выходит Такао, который незаметно окидывает их изучающим взглядом. Когда они останавливаются друг напротив друга, Мэй вежливо улыбается главе клана и видит, как тот тепло улыбается ей в ответ, будто бы действительно рад снова видеть ее. — Здравствуй, Такао, — произносит Кадзу. — Хорошо, что вы вернулись, — произносит глава клана, переведя взгляд с него на Мэй и обратно. — Путь был долгим — отдыхайте… А когда появится время, зайди ко мне, Кадзу. Нужно поговорить о том заказе, что ты выполнил. Больше не задерживая их, Такао проходит мимо. Стоит им зайти в здание, как Мэй, устав нести корзинку, с облегчением ставит ее на пол, садится. Она счастливо улыбается, когда Кадзу оказывается рядом с ней и притягивает в свои объятия, прижимается губами к щеке в нежном поцелуе. Чувствуя, что сил больше не осталось, мужчина утыкается лицом в шею девушки и прикрывает глаза, ощущает на себе ее ласковые прикосновения. Неожиданно он осознает: она давно перестала быть для него той незнакомой, попавшей в беду девушкой. Отныне Мэй — его дом.