Хозяин Огня

      Гроза пришла, откуда не ждали.       Родителей Сыма Цяня вызвали к директору. Не то чтобы он был не виноват, совсем наоборот, но… могли бы для разнообразия не портить ему последний школьный год. Но ах, честь школы, ах, рейтинги, ах, вздрючка от министерства образования, а страдают, как всегда, эксплуатируемые трудящиеся, то есть, бедные, задроченные учебой и зубрежкой китайские дети! Да будь воля Сыма Цяня, он бы спалил эту контору к лебедям свинячьим, а сам устроил бы на горячих головешках вечеринку с вином из папиного сейфа, танцами в мокрых платьях и лёгким сексом!       Но девочки ему бы не дали, а справедливости в этом мире не было.       На первом же занятии завучиха похоронным голосом заявила, что с таким отношением ему, Сыма Цяню, не видать ни проходных баллов, ни сколько-нибудь приличного университета, ни карьеры, как собственных ушей без зеркала. Сыма Цянь огрызнулся, сказал старой жабе, что он сам разберётся, что ему нужно, что его достал дроч на учёность и высшее образование, да Эйнштейн вообще двоечником был, Льва Толстого, великого, между прочим, писателя, вышибли из университета за пьянство и прогулы, а Лю Бэя точно никто не заставлял писать восьминогое сочинение, у него такими вещами Чжугэ Лян занимался! Гении они были? Ещё какие! И Сыма Цянь тоже гений!       Класс заржал. Завучиха побурела так, словно собралась уехать в больничку. Сосед Сыма Цяня, редкий дебил и недоумок, громко перднул. Все заржали ещё громче.       — Вот значит как, — завучиха затрясла необъятными телесами, — я этого так не оставлю!       Сыма Цянь зевнул ей в лицо… и понеслось!       За одну учебную неделю ему нарисовали столько F, сколько не ставили за всю школьную жизнь. Старая жаба делала все, чтобы сжить его со свету, и по-хорошему, связываться с ней не стоило. Умный человек, вроде подлизы Фэньцзэ, повинился бы, потупил глазки в пол и пообещал бы, что больше так не будет. Фэньцзэ собирался идти после школы в дипломаты.       — И зачем ты нарываешься? Тебе жизнь не дорога?!       — Потому что я прав.       Если Сыма Цяню запрещали заходить через дверь, он влезал в окно, предварительно выбив его самым большим булыжником, а после с удовольствием смотрел, как вытягивались все эти лощеные рожи!       Все равно мама его отмазывала, хоть и орала при этом так, что слышали в Тибете. Первый раз что ли? Ха!       Сыма Цянь не оценил противника. Завучиха нажала на все кнопки, и родителям прилетел слоновий штраф по системе социального рейтинга.       И вот стоял он на ковре, такой красивый и с иголочки одетый, низко опустив голову. Почему-то хотелось ржать.       Над головой Сыма Цяня сгущались тучи.       Ещё и преподша математики, госпожа Лю, сестрица их физрука, только что не выпнула в директорский кабинет под зад и напутствовала словами «Невинная кровь прольётся», как будто Сыма Цянь не нормальный пацан, а дева-дура из сянься, или вообще целка, которую собрались жёстко трахнуть герой с лучшим другом!       — Господин Сыма, госпожа Сыма, — директор отыгрывал сволочь с лимонными дольками и посверкивал дорогущими очками, — молитесь. Ваш сын не сдаст гаокао.       — Как это, не сдаст? — громко спросила мама.       Электричество в кабинете истерически замигало. Оно всегда мигало, когда мама начинала психовать. И дымило, если подключался папа. Его, к счастью, мама припахивала к процессу воспитания очень редко. Знала, что этого не переживет либо муж, либо сын.       Вот и сегодня папа по своей вечной привычке будто стал выше ростом и сделался похож на темного властелина, у которого уже все в жизни было. Страшно так, что обосраться можно.       — Не сдаст?! Как это, не сдаст?!       Сыма Цянь втянул голову в плечи. Папа служил в армии и обычно просто вламывал без разговоров, а мама работала переводчиком и доваливала сверху. Не меняясь в лице, родители выслушали кудахтанье завучихи о том, что мальчик так плохо читает и точно завалит не тест, так сочинение, а если не родной язык, то математику.       — Прошу вас, проявите участие. Приведите вашего сына в чувство. Его успеваемость и поведение в этом году просто ужасают. Мы терпели его в школе из уважения к вам, но всему же есть предел! Боюсь, он закончит либо в петле, либо в застенке, либо на электрическом стуле!       И губы поджала, ни дать ни взять — фазанья жопа, так и пнул бы, да только разорется же, как будто ее ограбили и депортировали на перевоспитание. У, старая черепаха!       — На электрическом стуле? — очень вежливо переспросила мама. — Каком ещё электрическом стуле?       — Американском, Юань-Юань. Из того сериала, который ты переводила, помнишь?       — На них казнят изменников родины и маньяков-убийц! Что ещё он натворил?       — Вам огласить весь список?       Ой, можно подумать, эта сволочь не жгла мусорку на заднем дворе, когда училась, и не пырила на сиськи девочек, а сразу родилась унылым комсомольским шнурком.       Завучиха включила компьютер.       — Здесь только нарушения за последний месяц.       — «Пришел на урок истории в форме японской императорской армии, накрывшись японским же флагом, требовал обращаться к себе «ваше превосходительство». — Папа так разозлился, что расчехлил властелинскую харизму по полной. — У тебя ум есть? Какое из тебя превосходительство?!       Да случайно, случайно получилось, гуй побери! Сыма Цянь всего лишь вернулся с косплей-феста, но сраной конспирологии развели на небольшую дораму!       Сыма Цянь шмыгнул носом:       — Я пошути-ил!!!       Дома разразился непотребный скандал:       — И зачем тебя, дебила, в старшие классы тащили?! Ты знаешь, какие сейчас берут взятки!       Это бушевала мама. Папа мешал успокоительное с вином:       — Как зачем? Чтобы наша оборона была крепче! Позор, кому скажу — не поверят. У начштаба сын мало того, что не умеет решать системные уравнения и считать дискриминант, так ещё путает катет с гипотенузой! Сестра и брат нормальные люди — и только ты лопух!       — Но я…       — Молчи! Не позорь отца и родину!       Сыма Цяню стало обидно. Что он, хуже всех что ли?! Вон, у Цзинь Дуань папаша аж бандит, а у Ван Минчунь — бабка вообще цепная подстилка оккупационного режима, и ничего! Живут же люди!       — Ой, можно подумать, я собираюсь быть строителем!       — Да хоть товарищем генсеком! Не сдашь экзамен — поедешь в Сянь-Цзян зубной щеткой плац драить или хвосты коровам крутить! Я так не краснел с восемьдесят девятого года!       — С восемьдесят восьмого.       Как же надоело слушать эту хрень! Каждый год одно и то же! Сыма Цянь взял из вазочки банан.       — И поеду, и чо?! В армии думать не надо! Пап, ты сам говорил, что за тебя все начальство решает, а работают одни лейтенанты!       Сыма Цянь неизбежно огреб бы по заднице, но мама генеральским жестом отобрала у папы и ремень, и штаны, оставив только мундир и семейники с грустным хоботом. Сыма Цянь попробовал заржать — папа выглядел по-дурацки — но натолкнувшись на ледяной взгляд, вовремя заткнулся.       — Дорогой, тебе вредно волноваться. Зачем в Сянь-Цзян, ведь всегда есть флот!       — Юань-Юань, во флот берут умных и с приличным аттестатом, а не это позорище! Это все твое воспитание и твои гены!       Ремень в руках мамы зазмеился.       — Ах, мое?! Кто ему во всем потакал?! Кто разрешал все, вот он и избаловался!       — А кто подсунул мне свою диссертацию по педагогике?!       — И что?! Взрослые люди должны признавать свои ошибки, а с Чжоу и Илань мы серьезно накосячили!       — Не накосячили, а придерживались традиционных ценностей. Зато каков результат!       — Хорош результат: одному тридцать пять, и он сбежал в Аргентину, а вторая мало того, что живет с женщиной, так ещё и феминистка!       Мама считала брата и сестру своим самым большим педагогическим провалом. От слов «сяо» и «нам бы внуков» Чжоу и Илань корячило, как порядочную нечисть при виде заклинателя.       — Зато оба учились хорошо!       — Не то, что я. — Сыма Цянь зевнул. — Мам, пап, меньше слушайте чужие истерики. Вас же специально накрутили! Как-нибудь сдам. Ну, правда….       Мама что-то подозревала и, как собака, водила носом.       —А ну-ка живо покажи свои конспекты и книги!       И унеслась в его комнату. Сыма Цянь готовился выйти в окно. Только бы не на…       — Это что?       Мама держала в руках стопку номеров «Плэйбоя» на продажу, а вместе с ним хентай и хард-порно для мальчиков и данмэй — для девочек.       Все правильно. Сыма Цянь хотел заработать денег на запрещенке. Без ложной скромности, он был в этом деле асом. Только вот мама не оценила.       — Значит, вот на что ты, черепаший сын, тратишь наши с отцом деньги, вместо завтраков и пособий?! Да я тебя!       Один из номеров выпал у мамы из рук и раскрылся на странице, где симпатичная блондиночка отсасывала огромному негру.       — А девочка ничего так, — попытался неловко пошутить папа. Лучше бы он молчал.       — Сыма Жуй, ты опять! Тебе плевать на детей, мои нервы и нашу страну!       В тот вечер Сыма Цянь огреб на пару с отцом, на жопе с утра сидеть было больно. За завтраком мама сказала, что слегка погорячилась, и что проблема уже решена.       — В смысле… я могу не ходить в школу?       Мама с грохотом отложила тесак, которым кромсала мясо.       — Так ты ещё и прогуливать вздумал?! Я звонила Илань. Ее подруга, между прочим, целый магистр, согласна с тобой заниматься. И за человеческие деньги.       Дались им эти экзамены! Не возьмут здесь, можно уехать к соседям, там парней мало, и никто ими не перебирают. На ютубе так говорили, а врали там куда меньше, чем в школе.       — Ма, мне не нужен репетитор. Как-нибудь сдам. Ну, правда…       Лучше бы Сыма Цянь молчал. Мама так стукнула кулаком по столу, что тот развалился.       Сыма Цянь с ужасом понял, что попал.       — Как-нибудь?! — Мамин голос взлетел в стратосферу и завизжал как расстроенная скрипка. — Сын тети Мэй, твой ровесник, между прочим, кандидат в олимпийскую юношескую сборную и круглый отличник! За него уже четыре университета передрались! Его в комсомол досрочно приняли, а ты от всего освобожден — и несчастное сочинение написать не можешь! Кто, кто мне скажи, завалил собеседование?! Паразит, когда же ты, наконец, повзрослеешь?! Только и можешь, что порнушкой из-под полы торговать, стыдоба! Может, тебя в роддоме подменили?!       Опять двадцать пять! Вечно Сыму Цяня сравнивали с этим задохликом.       — Так Ци-гэ педик и только что не на консерваторию дро…       Мама все же выписала ему по ушам и принялась за любимую арию: «Я ради тебя ночей не спала, а ты неблагодарная свинина».       — Учитель придет завтра. Только попробуй распуститься — убью!       — Ну, ма-аам!       — Тебе что, мало позора?! Тебя на педсовете мало лицом по столу возили?! Так я добавлю!       Мама пошла на принцип. Сыма Цянь медленно обтекал.       Что, ему целый год общаться с бледной спирохетой — подружкой Илань, с другими сестрица не уживалась? А если ее выжить? И не таких выгоняли.       Мечты Сыма Цяня разбились, как пафосная древняя ваза, с треском и звоном. Репетиторша оказалась высокой девахой с ярко-красными волосами. Мама от нее слегка опешила. Обычно это она предпочитала ошарашивать людей, а тут — наоборот.       — Как же вы так быстро?       Репетиторша сняла остроконечную шляпу.       — На помеле.       — А чего не на мече? Метла ужасно непатриотично.       — Зато ветром сносит меньше. Показывайте студента.       — Тут я!       Сыма Цянь думал, что закошмарит эту рыжую за полчаса. В действительности, это ему устроили краш-тест и прогнали по всему школьному курсу литературы. Футболка к концу урока неприятно липла к телу. Репетиторша попивала чаек.       — Последний вопрос. «Солнце в дымке золотой» чей роман?       Гуева жопа, как же похоже на цитату из классиков! Но кого интересует этот нафталин? Сыма Цянь посмотрел на маму, но та стояла с самым отмороженным видом.       — Ээээ… Мо Яня?       — Мо Яня? А не Су Туна?       — Да, точно, это он!       Репетиторша — молодая госпожа Линь — посмотрела на него с жалостью. Мама изображала всю мировую скорбь.       — Вообще-то, это строчка из стихотворения Ли Бо. Госпожа Сыма, этот мертвец давно скелетировался.       — Гальванизируем.       И для Сыма Цяня начался ад. Подружка Илань оказалась той еще стервой. А ещё у нее были офигенные сиськи. Сыма Цянь попробовал было к подкатить, но получил такую волну презрения, которой его не удостаивала даже старшая сестрица.       Ради приличных оценок Сыма Цяня она аж помирилась с мамой, хотя до этого не разговаривала года три. Мама плохо понимала, что такое права секс-меньшинств, и точно не одобряла того, что Илань живёт с третьесортной актрисулькой. Илань стойко держала оборону, но тут у ее зазнобы после какой-то дворцовой дорамы пошла вверх карьера, ее стали приглашать на концерты и телевидение, и мама, вот умора, сменила гнев на милость. Даже заговорила, что нежная женская дружба — часть китайского культурного опыта, потому что мужики капризны, непостоянны и дохнут в войнах, а с подругой можно спокойно вырастить детей и не бояться, что тебя кинут или убьют, но детей для торжества коммунизма все равно надо, и желательно хотя бы одну девочку, ведь в стране кризис, а у кого-то часики тикают. Илань грубо слала маму в палаты Янь-вана и требовала прекратить лазить ей в трусы. Мама смертельно обижалась.       Теперь мама и Илань задвинули разногласия в дальний угол и взялись за Сыма Цяня всерьез. Как и эта ее подружка, которая начала дрючить Сыму Цяня, как сержант — новобранцев-деревенщин.       Сыма Цянь пробовал откосить и передирать сочинения из интернета. Зря он это сделал. Наставница Линь не орала, не брызгала слюной, а просто вывела на своем планшете сайты, откуда он потащил умные мысли и сказала:       — Ты бы хоть не переписывал слово в слово.       — Ну и зачем мне напрягаться, если работу уже сделали до меня?       Наставница Линь посмотрела на него… странно.       — А резюме и рекомендательное письмо ты тоже плагиатить будешь?       — Да чего там писать? Двести слов про исполнительность и стрессоустойчивость. Их все равно никто не читает.       Наставница Линь достала лист бумаги и заставила Сыма Цяня написать автобиографию.       Сыма Цянь решил над этой отмороженной приколоться и накатал это собачье дерьмо в духе: «Родился тыщу лет назад, был младшим сыном главы великого клана и крутым ногибатором-завоевателем, погиб во цвете лет, потому что нарвался на шибко умного и мстительного дебила».       — Иероглиф «нагибатор» пишется с двумя верхними чертами. А теперь скажи мне, каким образом эта информация поможет тебе поступить в политех?       Вот же зануда!       — А я откуда знаю? Нам, ногибаторам, это без надобности. Придумайте что-нибудь сами!       Наставница Линь его кривляний не оценила.       — Знаешь ли, Цянь-эр, в чем разница между эксцентричностью и сумасшествием?       — В то, что один сбежал от дурки, а другой — нет.       Наставница выгнула бровь.       — В том, мой юный падаван, что я могу сколько угодно считать себя императором Цяньлуном и Оби-Ваном Кеноби. Но когда я начинаю требовать, чтобы передо мной падали ниц или пытаюсь придушить одного маленького, но очень глупого мальчика за несделанную домашку, я, мягко говоря, неадекватна. Можешь считать себя хоть бабочкой, хоть весёлым трансвеститом в кожаных трусах. Но чтобы домашка была сделана! Иначе я позову сестру Рэтчед с лоботомией! Или сама наподдам тебе так, что ты завяжешься в иероглиф «печь».       Бррр, только не это! И вообще, разве можно говорить с приличными людьми с ухмылочкой профессионального садиста! Это вообще попрание прав и свобод личности!       — Лучше мама с ремнем.       — Рада, что мы понимаем друг друга.       И обмахнулась веером с лисой.       Во второй раз Сыма Цянь подсунул ей хардкорное порно по яньциверсу. Наставница Линь закрыла лицо веером.       — Художницу — бить канделябром. Цянь-эр, я надеюсь, ты женскую анатомию не по этому безобразию учишь?       Сыма Цянь покраснел. Нет, учебник биологии он открывал, репродуктивную систему человека сдал на отлично, пару одноклассниц потискал, но… Но девочкам же нравится подчинение! Наставница Линь что, играет за ту же команду, что Илань?! Вот же, гуевы потроха, такие сиськи пропадают!       Погодите, она же носит юбки. И красится. И оперу любит.       И на мужика не похожа совсем!       И зачем, спрашивается, Сыма Цянь столько денег тратил на эту маньхуа?!       — То есть прон вас не прёт?       — Солнце мое, последний раз красивую порнуху я видела пять лет назад. Ты думаешь, меня можно чем-то удивить? Где домашка?       — Потерял. То есть собака съела.       — У вас нет собаки.       Да, но есть Илань!       — Я отработаю! Честно!       — Не верю. Встань-ка лучше вот в эту позу.       Ой, да что это за вариация коленно-локтевой с отягощением? Так же больно. И неудобно!       — З-зачем?       — Как зачем? Прояви ответственность, готовься любить и принимать Родину. Хороший учитель должен заботиться о своих учениках, разве нет?       — Не смешно!       Но выполнять дебильное и неудобное упражнение все же пришлось. На беду Сыма Цяня, когда он изображал обезьяну в горном ручье, в комнату вошла мама с чаем.       — Опять не сделал? Какая хоть тема?       Сыма Цянь шмыгнул носом:       — «Образ японских оккупантов в творчестве Мо Яня». Мам, можно я развяжусь обратно? Руки затекли!       — Сидеть! Госпожа Линь, это что, новая методика?       — Совершенно верно. Данное гимнастическое упражнение работает на развитие у учеников эмпатии, гибкости и актуализации исторической памяти, чтобы они на собственном опыте представляли, каково приходилось нашей бедной родине, мирному населению и простым солдатам.       Мама прикрыла рот ладошкой. Глаза ее сверкнули дурным энтузиазмом.       — Надо же, до чего методика дошла! Но у меня есть идея получше: сто томов товарища Ленина и речи председателя Мао, если не напишет к четвергу?       Сыма Цянь рухнул носом в ковер:       — Ну ма-аам!!!       — Не мамкай! Живо встал в планку и отжался от пола десять раз!       Сыма Цянь начал понимать, почему Илань и Чжоу свинтили из дома! Если мама их дрючила вот так, только ещё сильнее, то удивительно, как они в серийные убийцы не подались!       С него всю жизнь сдували пылинки и ни в чем не отказывали. Как же, любимый младший сын, рождённый, когда родители решили, что уже все, да ещё с плохим здоровьем. Стоило ему чихнуть — мама и отец волокли его к врачу и никогда ничем не грузили. Семейным наследием и обязательством соответствовать папа проедал плешь старшему брату.       Сыму Цяня не трогали до прошлого года, пока…       Пока Чжоу назло папе не женился на американке японского происхождения. Папа, когда узнал об этом, напился и орал так, словно это армия КНР проиграла войну, а фигуристы проспали золото и серебро на чемпионате мира. Пережив злющее похмелье, он ходил мрачный, как босс перед финальным файтингом, а после на пару с мамой кинулся делать из Сыма Цяня настоящего мужика. Ему это нравилось, но… повеситься хотелось постоянно.       Ещё и завучиха со своим кудахтаньем! И это дурацкое сочинение!       Вот что мешало Мо Яню написать веселую порнушку со свадьбой в финале, а лучше с самоубийством любовников и брачным ложем в одном гробу! Это было бы красиво, готично, романтично и высокоморально, а так — тьфу! Только зря бумагу потратили.       Вечером мама категорично потребовала у него сочинение и схватилась за голову:       — «Воплощением авторского отношения к происходящему геноциду посреди мирного населения является сцена пытания бабушки внучкой гнусными японскими оккупантами»… Ты чем думал, когда писал?!       — Головой!       — Верхней?! Ты понимаешь, что за такой бред тебя даже в уборщики не возьмут?!       — А в проститутки?       Неудачно пошутил Сыма Цянь. Раньше мама, когда Илань приносила оценку ниже А, кричала, что ее старшая дочь бездарь, позор семьи, уборщица и проститутка! Мама и теперь шутки не оценила, потащила его мыть рот с мылом и отжиматься. Руки у Сыма Цяня отваливались.       Наставница Линь посмотрела на правильное и переписанное сочинение и категорично сказала:       — Госпожа Сыма, я учу вашего сына, а не вас. Вы все экзамены в своей жизни уже сдали. Где настоящая работа?       Сыма Цянь распотрошил корзину и принес исчерканный маминым пометками лист. Наставница Линь то и дело прикрывала лицо рукой.       — Хорошо. А теперь медленно достаем учебник и начинаем разбираться с текстом и контекстом.       — Может, все же ремня? У нас и папин полковничий есть! — спросила с надеждой мама. Наставница Линь тяжело вздохнула.       — Госпожа Сыма, товарищ Шэнь в своей монографии писал, что ремень, розги, линейка и наказание — это плохой и неэффективный способ заставить человека что-то делать.       — А десять лет назад писал совсем другое! Я посижу, послушаю объяснения?       — Как хотите. Я не возражаю против присутствия родителей на уроке.       После урока Сыма Цяня долго таскали за уши.       — Человек едет к тебе через полгорода, к занятиям готовится, рассказывает так интересно, а ты ни гуя не делаешь!       — Мам, больно!       — Можно подумать, убили его!       Рассказывала наставница Линь и впрямь здорово, это Сыма Цянь не выносил всю эту классическую превозмогательскую тягомотину. Ещё и Илань довалила сверху:       — Слушай, сдай ты этот минимум и уезжай поступать в другой город, иначе превратишься к тридцати годам в хикки и гриба!       — А-цзе, вот спасибо, тебя забыл спросить!       — Я серьезно, поступай в другой город. Или другую страну.       И давай приседать маме на уши, какое престижное сейчас иностранное образование. Мама велела Илань заткнуться и не интриговать против собственных родителей. Илань завяла, но буклеты иностранных университетов подбрасывала ему всё равно. Тайком, конечно. Когда мама не видела.       Карманные деньги Сыма Цяню урезали до минимума. И на телефон поставили следилку, но Сыма Цянь живо ее вырубил и перенастроил так, что маме на телефон приходила вся папина переписка. Родители чуть не развелись, а папина секретарша вылетела в тот же день за аморалку.       Не улететь с гусями Сыма Цяню помогали старые добрые веб-новеллы про попаданцев и гаремники про томных психопатов. С горя он даже начал писать одну и даже поставил наставницу Линь в главные злодейки. Новелла пользовалась успехом, росла в рейтинге и даже приносила ему небольшие деньги, если бы… Если бы он не вздумал описать папапа между харизматичной главной злодейкой и трепетным юным послушником храма Пяти Рек.       На взгляд Сыма Цяня, сцена вышла очень горячей и парням зашла.       Девушки разругали ее в клочья, а телескопический клитор и вовсе растащили на мемы. Два дня на форуме бушевал шит-шторм.       Зато у Сыма Цяня появилась подруга, которой понравилась главная злодейка. Она тоже училась в школе. И тоже страдала от родителей-вертолетов, только ей не давалась математика и физика.       Слово за слово, Сыма Цянь договорился с Нефритовой Лилией (в реале Ли Ань) о честном бартере: он ей физику и математику, она ему — гуевы сочинения и помощь с редактурой.       Ли Ань согласилась. Она очень хотела поступить на филфак, но для этого были нужны высокие проходные баллы и приличный аттестат. В математике она была полной тупицей и не могла сложить два и два.       Зато с ней можно было поговорить обо всем, начиная с того, какие США поганые милитаристы и заканчивая мамиными любимыми дворцовыми дорамами, на которые папа плевался и говорил, что женская змеиная сущность показана в них во всей красе. Мама в таких случаях снимала фартук и советовала папе замотать лапы сорок шестого размера в бинты, нацепить на голову планку и сюсюкать сплошь из почтительной позиции. Ну, ещё жрать для более высокого либидо собачатину. Папа зеленел и затыкался. До следующего раза.       В жизни Ли Ань оказалась очень славной, правда, постоянно ныла, что красивая училка из музыкалки совсем не обращает на нее внимания, а ведь она так старается! Вот как будто у человека других проблем не было!       Ещё у Ли Ань была эзотерическая придурь. Она искренне верила в гороскопы, прошлые жизни и фэншуй, а дома держала алтарь, но молилась на нем не предкам, а вудуистским лоа. Например, Эрзули Дантор.       — Зачем?! — только и смог спросить обалдевший Сыма Цянь.       — Затем, что наши боги после сорок шестого года — рухлядь и мусор, и толку от них чуть. А эти — работают. Знаешь, какая Эрзули красивая? Как статуэтка из эбенового дерева! А эти… не делают ни гуя!       — Так уж все рухлядь?       Сыма Цяню стало обидно. Какую страну и культуру просрали!       Ли Ань огляделась и прижала палец к губам.       — Все. Кроме Хозяина Огня. Я его даже вызывала. И видела!       Во у человека глюки!       — И как?       — Пострашнее Фредди Крюгера! И того разведчика, которого японцы сожгли в топке паровоза!       — Вообще-то, его грохнули свои же!       — Ой, какая разница!       — И зачем ты его вызывала?       — Да, так. Смеха ради, — Ли Ань хихикнула, а Сыма Цяню стало жутко. — Хотела, чтобы он сжег одного упыря. Я ему и вино, и сигары, да только сил хватило на одну побитую машину и спаленную проводку! Ладно, что тебе сегодня задали?       Временами Ли Ань напоминала не нормального человека, а чокнутую фанатку. Особенно когда говорила о своих лоа. У Сыма Цяня пробежал по спине холодок. Припадочная, точно припадочная!       — Луну и винище.       — Аааа, любовную лирику, то есть? А мою геометрию ты сделал?       — Обижаешь. Все в лучшем виде.       — Цянь-эр, я тебя обожаю!       И все же, несмотря на свою придурь, Ли Ань казалась родной и близкой, возможно, потому что слишком хорошо знала, что такое жизнь Сыма Цяня изнутри. Она, впрочем, утверждала, что в прошлой жизни была чуть ли не его родственной душой, и умерла, защищая любовь всей жизни от человека со страшной демонической флейтой.       Сыма Цянь повертел пальцем у виска:       — Хочешь подкатить — так и скажи.       — Какое подкатить! Ты мне ни капли не нравишься, а вот твоя рыженькая наставница — да!       — Ты что… — Сыма Цянь скривился, — тоже из орхидейских сестричек?       — Нет! Я медведиха-лесбиянка и жру людей!       — Не медведиха, а медведица!       — Ты меня ещё поучи феминитивы образовывать!       — Отвали! Я просто не люблю Икухару!       В Сыму Цяня полетела подушка-медведка. Ли Ань возвышалась над ним, как чокнутая Кали над проштрафившимся Шивой.       — А что имеешь против Икухары?!       — Ничего, ровным счётом ничего!       Сраться с собственным редактором было не с руки, тем более, что сочинения Ли Ань наставница Линь хвалила, и говорила: «Можешь же, когда хочешь». Сыма Цянь мысленно показывал ей фак и украдкой фотографировал на смартфон роскошные сиськи. Ли Ань за них его расцеловала, нежно курлыкала и говорила, что за то, чтоб потискать таких девочек, можно полжизни отдать. Сыму Цяня мутило, но он стойко терпел и стенания Ли Ань и ее эротические фантазии, и бредни про лоа, и комиксы про них же. Рисовала Ли Ань гладко и красиво, ничего особенного, но вот Хозяин Огня вышел у нее жутким. Развевающие красно-белые одеяния, узор-солнце на рукавах, перемолотое в фарш лицо и тело.       — Ему кто-то поклоняется?       — Ты удивишься, но да. Все большие пожары в Поднебесной на его совести. Или на совести тех, кто ему платил. Говорят, он сжег дом наставника, у которого учился.       — Если он был занудой, то я не удивлюсь.       Потом Сыма Цянь, конечно, изнасиловал Байду и узнал, что по легенде Хозяин Огня как раз и был наследником крупного клана с имперскими амбициями. Бла-бла-бла, могучий колдун, круче, чем яйца нефритового императора, и прочая хрень. Бла-бла-бла, милитаризм и централизация, да такое водится в каждой первой сянься! Кончил наследник плохо: один из лидеров вражеской коалиции его отловил, публично трахнул, а потом живьём разрезал тело на тысячу кусочков. В общем, обычное средневековое зверство, гадость и скука, уснуть от тоски можно, это же какой потрясающий недоумок и неудачник… Только и смог, что задроченную на правилах школу спалить, на большее его не хватило, вот Сыма Цянь бы на его месте развернулся!       Вместо этого Сыма Цянь взялся за очередное сочинение, твердо уверенный, что наставница Линь поставит ему А, а он как бы случайно обольет ее минералкой и тайком сделает несколько улетных снимков, так, чтобы соски были видны, в мокрой комбинашке. Ли Ань точно оценит.       В действительности его обломали по всем фронтам.       Нет, наставница Линь красиво вещала, и вид на ложбинку открывался офигенный, всего-то стоило ей чуть прогнуться в пояснице на нарочно неудобном стуле, и даже позволила облить себя минералкой, и комбинашка была красивая, нежно-сиреневого цвета, но…       Стоило Сыма Цяню врубить программу-шпион на камере, как наставница Линь громко зазвонила в колокольчик.       — Все. Хватит. Этот цирк мне надоел. Госпожа Сыма, а вы в курсе, что ваш сын незаконно снимает людей и разглашает личную информацию, не говоря уж о том, что сочинения ему пишет совсем другой человек?       — Что-о?! Что вы говорите?       — То и говорю. Вчера мне сбросили ссылку на сайт для взрослых, где лежала съёмка предыдущего урока в разделе «очень плохая училка». Вам показать?       — Покажите, — сказала мама очень спокойным голосом.       — Тогда смотрите.       Это была черепашья подстава и то ещё попадалово. Да что там, настоящее предательство! Наставница Линь, по ходу, совсем не понимала шуток. Вот что ей стоило заткнуться и не вякать! Нет, надо отстаивать свои драгоценные принципы, будто это они ей деньги платят и на курорты возят!       А уж когда она достала его сочинения и отрывки из рассказиков Нефритовой Лилии и на пальцах объяснила, где тут стилистическая доминанта, а где лексические единицы, на маму было страшно смотреть.       — Госпожа Сыма, я могу научить кого угодно и чему угодно. Но я не буду учить человека, который мне беспардонно врёт, который меня использует и не уважает мой труд. Деньги за месяц я вам верну. Я себя не на помойке нашла.       Мама будто постарела на несколько лет.       — Я… понимаю вас. И прошу не писать заявления. Мы с мужем разберемся с этой проблемой. Я… я провожу вас.       Когда защёлка лязгнула, мама даже ремня не достала.       — Цянь-эр, я думала, ты повзрослел и поумнел, но ты ведёшь себя как наглый, безответственный американский подросток!       — Мама, сюрприз, я и есть по…       Щек Сыма Цяня обожгла пощёчина.       — Молчать. Мне очень стыдно за тебя. Твои сверстники пашут на заводах и содержат семью, а ты отплатил черной неблагодарностью человеку, который тебя учил. Не сдашь экзамен — ты мне не сын!       — Но ма…       — Я в тебе очень разочарована. Можешь ты хоть что-то в этой жизни делать не через задницу?! Что, вот что я такого ужасного совершила в прошлой жизни, что в этой меня наказали настолько плохим и непослушным ребенком?!       Мама ушла, разнеся дверь его комнаты в мелкие щепки, а Сыма Цянь так и не понял: а чего такого он сделал?!       Следующих трёх репетиторов Сыма Цянь отфутболил. Кого-то затроллил, кого-то довел до слез. Он хотел учиться только у наставницы Линь, но та в упор не понимала шуток, не собиралась его прощать, а в WeChat вообще отправила его в черный список.       — Слушай, — говорил ему папа после очередного скандала, — я все понимаю, ты парень, подросток, и у тебя играет гормон, но имей же ты совесть! Почему мы с матерью должны за тебя краснеть?!       — Совесть? А что это такое?       Отец попытался заговорить про высокую мораль, но Сыма Цяню стало смешно.       — Да ненавижу я эту школу! И вас с мамой ненавижу, чтоб вы сгорели!       — Тогда собирай вещи. Ненавидишь нас — поедешь в детский дом.       Мама насилу их растащила и обозвала мудаками.       Сыма Цянь пылал от бессильной ненависти и обиды.       Ночью ему приснился Хозяин Огня, весь страшный, как атомная война и отжиги гнусных оккупантов, с сочащимся кровью лицом, вывернутым мясом наружу.       Хозяин Огня смотрел на Сыма Цяня — и улыбался так нежно, что хотелось верещать и орать дельфином.       — Отвали, урод!       — Ты сам позвал. Не жалуйся.       За его спиной полыхало безжалостное японское солнце, то же, что и на ало-белых рукавах.       — Я не звал.       — Звал. И пригласил. Открой двери, диди. Я дам тебе, что ты хочешь.       И протянул перемолотую в пыль руку.       На Сыму Цяня накатила паника. Он вдруг понял, что этот улыбающийся кровавыми губами урод не врёт.       — Я жду. Назови слово.       — Тебя не-еет!       Проснулся Сыма Цянь в холодном полу и долго пытался смыть с наволочки намертво въевшееся солнце-веве. Узор не сходил ни в какую. Клятая глобализация, зачем ты так не вовремя!       Этого не было. Ничего не было. Это все глюки и плод его больного воображения. В отличие от злых матери и отца, которые теперь с него не слезали.       Ли Ань родители тоже взяли в оборот и посадили под замок. И в сети она появлялась только на час в день. В школе ее, как и Сыма Цяня, совсем затиранили, почту и файлообменники накрыли стеклянным колпаком и прикапывались к каждому входящему биту.       И это когда у Сыма Цяня поперло вдохновение!       Вместо того чтобы готовиться к экзаменам, писал в тетради продолжение. В нем крутой и опасный глава темного клана отдоминировал злодейку, а ей так понравилось, что она пошла в гарем, соблазнила и убила его главную жену — того ещё босса — со всеми фрейлинами и лейтенантами. Ну и всегда была готова к новым па-па-па.       Завучиха продолжала скорбно выть. Время экзамена приближалось.       Пробное сочинение Сыма Цянь, сам того не желая, сдал на минимальные проходные баллы.       — Должен же ты был хоть чему-то научиться за полгода, — сдержанно похвалил его папа. Сыма Цянь радовался, что запомнил хоть что-то из сочинений Ли Ань и объяснений наставницы Линь. Ненадолго от него отстали и даже выдали чуть больше карманных денег.       За неделю до экзамена Сыма Цянь понял, что не сдаст, и сел за шпаргалки. Он так уставал в школе и на консультациях, что вечером падал с ног от усталости. На продолжение не оставалось сил. Зато ночами ему снился Хозяин Огня и корчащаяся на вертеле, визжащая свиньей завучиха. Смотреть на то, как ее медленно жарят, было неимоверно приятно.       Так что на экзамен Сыма Цянь пришел довольный и спокойный.       Тест он решил быстро, да и эссе вчера на похожую тему написал. Но едва Сыма Цянь потянулся к рукаву пиджака, чтобы вытащить сложенную веером бумажку, как взвыл от боли.       — Это что?!       Завучиха поймала его на списывании и теперь только что не лопалась от гордости.       — А я говорила, что ты не сдашь и будешь болтаться в петле!       С экзамена Сыму Цяня вышвырнули и сказали, что документы об отчислении уже в пути. Он только что просрал все возможности в собственной жизни. Ни университета, ни пирушек, ни девочек, ни на все готовых мальчиков, ничего не у него будет!       И кто в этом виноват? Одна недотраханная старая жаба с замшелыми принципами! Вот что она к нему полезла, другие же тоже списывали!       Сыма Цянь уныло брёл домой и понимал, что после такого глупого провала точно не жилец, что отец или мать переломают ему ноги. Но прежде закатят ему грандиозную истерику, провидцем быть не надо!       Терять Сыма Цяню было нечего. Во всем мире не осталось ни одного человека, который бы мог его понять и простить. А Ли Ань… у Ли Ань свои проблемы. Что ей до какого-то Цянь-эра?       Илань… сестра первой встала на сторону своей подружки и сказала, что он дурак. Чжоу — раз братец женился на японке и десять лет торчал в своей Аргентине, то какой из него, ко всем черепахам, китец? Предатель и продажная шкура, которой плевать на национальные и семейные интересы!       Душа страдала от одиночества и хотя бы напоследок жаждала мести.       Сыма Цянь со всего размаху наступил на пустую банку из-под пива.       С ужасающей быстротой он вспомнил, что у отца сегодня совещание в штабе до вечера, у мамы — встреча выпускников, а значит, время есть.       Времени на все хватит, они ещё пожалеют, что связались с Сыма Цянем!       Дома в папином кабинете Сыма Цянь нашел все необходимое: дорогущее вино тридцать восьмого года, кубинские сигары и конфискованный «Playboy».       Наволочка, где же наволочка?!       Сыма Цянь разложил подношения на алтаре и зажёг сандаловое палочки. Нужные слова пришли на ум сами.       — Призываю тебя, появись!       По спине будто пробежали колючие искры. Сыму Цяню услышали, а тот, кого он звал, наконец, пришел.       — Сожги, сожги их! Возьми их всех!       Солнце-веве вспыхнуло ослепительно-ехидным светом.              ***       Жил-был мальчик.       Вопреки тому, что пишут в сказках, он родился у отца старшим сыном. Это не мешало ему быть дурак-дураком, но так это только в сказках дураки получают огненную деву в жены, трон и полцарства в придачу, в эпосе или исторической хронике дурак чаще всего живёт плохо и недолго.       Мальчик очень любил своего отца, которого почитал больше предков и императора. Мальчик стремился отцу угодить и страшно ревновал к младшему брату, которого любили и баловали, и не готовили в наследники клана.       …А потом отец мальчика развязал войну, и мальчик сжег чужой дом дотла.       Вскоре, какая ирония, мальчика убили. На войне, знаете ли, убивают, а мальчик сам был во всем виноват. Если уж на то пошло, его противник дрался лучше и злее, и очень хотел отомстить. Противник был быстрее.        Что же, на его месте я поступил бы точно также или хуже. Я бы замучил, изувечил, смолотил в пыль. В прежние времена гниль гуманизма не ночевала на полях сражений, а милосердие так и вовсе прописалось в проповедях мошенников-буддистов. Сострадание к оступившимся и побежденным… что за бред?!       Отец этих сладких россказней терпеть не мог.       Какая смешная шутка. Я убивал ради него, я сжег Облачные Глубины, потому что отец желал этого, а меня… меня даже не помянули после смерти, не поставили таблички из персикового дерева. Потому что не справился. Потому что недостоин. Потому что подвел отца и главу своего ордена.       Ради победы отец пожертвовал старшим сыном и наследником. Ах, нет, это совсем другая сказка. Да и я у отца не первый, а третий. Двое моих старших братьев не дожили до семи лет. Ну, вы знаете, как это бывает: милые нравы минувших времён, чужие амбиции и интриги, пронесенная в детские покои тряпочка с оспой. Нянек тогда не то закопали, не то изжарили живьём.       Большой политике — большие жертвы.       Мальчик умер. Вскоре отца, его солнце и звёзды, убили. Его ужалила пригретая на груди змея, ничтожество, взятое из тины и грязи.       Дальнейшее — материал для дискуссий по средневековой этике и морали. Остатки клана мальчика победители стёрли с лица земли. Горе побежденным, и все такое прочее.       Для мальчика смерть обернулась началом.       И хотел бы я сказать, что стал богом войны, от одного имени которого дрожала и стонала земля, но… я не льщу себе. До посмещища трёх миров я не дотягиваю, до великого бедствия — тоже. Да я и не стремлюсь.       Действительность такова, что я неудачник, и работаю божеством пожаров. Ну, ещё персонажем городских легенд.       Меня терпеть не может три четверти населения Поднебесной, ненавидят военные и чиновники, не жалуют оставшиеся в живых сослуживцы, зато… зато очень любят двоечники.       Ведь что такое огонь, как не выражение их гнева и злости, ненависти, освобожденной от оков?       Я честно хотел сдохнуть, но владыка небес не только отвесил мне оглушительную оплеуху, но и отправил работать. «У нас как раз вакантная должность. Будешь божеством пятого ранга, а теперь приведи себя в человеческий облик, неуч!»       До сих пор не понимаю, зачем такой дурак, как я (феодальную интригу я передавал семь раз), сдался на верхних небесах, особенно в эпоху, когда человечеству понадобились новые боги? Тем более, столь страшные на лицо, как я. Хорошо ирландским фейри, они изобрели себе гламур и радуются, а я лишний раз в зеркало стараюсь не смотреть, до чего отвратительная рожа, как от мясника вышел. Ах да, Не Минцзюэ и был мясник.       Но я живу. Я потихоньку делаю свою работу, я в упор не понимаю, куда и зачем летит этот безумный шарик.       Я бог неправедной смерти и черного огня. Если вдуматься, не худшая должность в этом лучшем из миров. Вот правила: подношение, желание, плата. А она высока. Она всегда высока.       Ни один из тех, кто звал меня, не отказался платить, что бы и кого бы я не просил принести мне на алтарь: от сердца любимой женщины до императорского сына. Я хорошо умею убеждать.       Все они в итоге сгорели во славу мою. Они это заслужили.       Вот только сегодня… я с наслаждением затягиваюсь сигарой и вдыхаю шоколадный дым… сегодня я нарушу свои принципы и никого не заберу.       Почему?       Ответ прост: иногда они возвращаются.       Вот этот двоечник с непомерной наглостью и искоркой прежних способностей — мой брат, которого убил Вэй Усянь. Чао-эра совсем разбаловали и только что не пляшут вокруг него на задних лапах.       С большим удивлением я узнал в его матери Пурпурную Паучиху, которая, разумеется, снова страдает от того, что ее не любят и не понимают. Этой женщине, как жертвенной лани, нужен жертвенник, чтобы красиво умирать и убиваться об жестокий мир. Про отца — нашего отца — я молчу вовсе.       Отец служит в армии и там даёт выход вечному желанию навести вокруг мир и порядок. Несмотря ни на что, с этой женщиной он много счастливее, чем тогда. Подчиненные от него воют.       Я знаю и другое. Отец искренне любит эту разбалованную рыбоньку и не переживет, задумай этот дурень свести счёты с жизнью.       А что до его матери… Я не сомневаюсь: случись что, Пурпурная Паучиха живо вспомнит прежние манеры и пойдет во дворец Янь-вана скандалить. Здравствуй, выговор с занесением в личное дело, опять я крайний, опять я пострадаю, как за то же солнце на наволочке. Ах, нельзя смешивать традиции, ах, чистота национальной культуры!       Двадцать первый век. Глобализация на дворе. Мы выживаем, как умеем. Нужно веве — будет веве. Выговор я как-нибудь переживу.       Дань уплачена, мальчик ждёт. Договор заключён и обратной силы не имеет.       Поэтому сейчас я докурю, выпью, как цивилизованный человек… цивилизованное божество вина, пойду и устрою пожар в спортзале. Думаю, на парочку жизней, скажем, ту самую завучиху и пару одноклассниц посимпатичней, право у меня есть. Опять же, в бумагах должна быть отчётность, да и заслужил этот скромный труженик за все века одиночества парочку горячих и распутных девственниц в постель? В конце концов, я даже не брал взяток от других небесных чиновников, а мог бы!       Эх, какие времена были раньше! Сейчас все помешались на этой проклятой новой этике и так боятся отдавить друг другу ногу.       Тысячу лет назад я мог сколь угодно долго жечь Облачные Глубины и сношать гусей, и ни одна тварь не посмела сказать бы мне слова поперек! А сейчас?! Ещё и согласия у этих пигалиц спрашивай!       Но сначала позвонить в полицию. В трубке долго звучат гудки:       — Здравствуйте, полиция? В школе имени Стрелка И заложена в спортивном зале бомба. Таймер заведен на пятнадцать часов.       Голос звучит хрипло и ломко, как и положено перепуганному недорослю.       С того конца провода напряжённо звенит:       — Имя! Кто звонит! Назовите имя!       Теперь самое интересное. Я начинаю слегка заикаться:       — С-сыма Цянь, вып-пускник с-старших классов. П-приезжайте с-скорее, не то он у-убь-ет в-вс-сех н-нас!       — Кто?       — Х-хозяин Ог-гня!       Возможно, это и подло. Я кладу трубку. Мне предстоит очень тяжёлая смена. Ещё и вино кончилось. Ах да, есть же жертвоприношение, но этого сорта я как раз и не люблю. По мне, жуткая гадость.       Я знаю другое: часто большое несчастье страхует от ещё больших бед.       Моему брату жизненно необходимо повзрослеть. Говоря по совести, только Лань Цижэнь выбил бы из этого кенаря дурь и научил хорошим манерам, но старый черт даже не пустит меня за порог.       Что же, что же… Армия и не из таких маменькиных сынков мужчин делала.       Равно как и суровая исправительная колония.       Пора тебе, Чао-эр, понять, что мир не вертится только вокруг тебя, научится смирению, скромности и вежеству. Базу для этого я тебе обеспечу. Да что там базу, лучший университет на свете!       Я ведь хороший старший брат, почтительный и любящий сын.       И надо бы сказать спасибо малютке Цзяо-Цзяо за хорошую службу. Нет ничего страшнее мести обиженной женщины, лучше бы не справился никто, а если уж женщина умна, артистична и умеет учиться на своих ошибках!.. Умница девочка, чисто сработала       Школа Сыма Цяня полыхнет очень ярко. Слово старшего брата. Слово Хозяина Огня.