Твой свет…

…ослепляет У Луче солнечным светом сияет улыбка и таким же — сердце, солнце в её груди не прячется за белой тканью одеяний и полупрозрачной шалью, оно ярко и неумолимо, пляшет тенями по облупленным стенам старого дома и золотит черты её лица. На неё смотрят косо и с недоверием, щуря слезящиеся глаза; Луче запахивает на груди шаль, чтобы их уберечь. Она ярче всех в этой комнате, и дело не только в полыхающем в её сердце пламени солнца. У Реборна в груди простирается небо мягким оранжевым светом, он прячет его за на все пуговицы застёгнутой жёлтой рубашкой и пиджаком, киллеру не с руки постоянно на людях гореть светильником. Оранжевый обволакивает его нежным теплом и заботой, согревает душу и развеивает тьму одиноких ночей; смотреть на этот свет Реборн никому не позволяет. Он ловит её взгляд на своей груди и натягивает на глаза шляпу; свет пробивается сквозь рубашку. Пламя в их сердцах пульсирует в унисон. …согревает Луче тяжело опускается в кресло, поддерживая живот, и бросает взгляд на полупустую чашку на столике: по окончании каждой миссии они все собираются в доме за чашечкой кофе в задумчивом молчании. Реборн на веранде один — как и всегда. Темноту ночи разгоняет солнечный свет, у Реборна из-под расстёгнутой на верхнюю пуговицу рубашки пробивается небо. Луче осторожно касается пальцами его груди, и её улыбка сияет ярче всякого пламени. — Надеюсь, оно не слишком мешало все эти годы? На прикосновение Реборн реагирует только скошенным взглядом и ни на мгновение не напрягается — её руки теплы и нежны, не хочется от них отстраняться. — Нет, — отвечает он коротко, не отводя от неё взгляда; Луче расценивает это как встречный вопрос. — А я давно научилась спать при свете, — смеётся она, хотя вообще-то с таким сильным пламенем очень тяжело и иногда немного больно. — Он всегда разгонял для меня тьму. Реборн смотрит ей прямо в глаза и видит в их глубине своё отражение — свет её пламени и точно такие же знакомые чувства. — Я понимаю, — только и говорит он, но Луче этого достаточно, она улыбается, убирая руку, и затихает — тишина нравится им обоим. В чашке стынет крепкий кофе, и перемигиваются в чёрном небе звёзды. …замирает Луче качает на руках дочь (которая совсем скоро уже перегонит её в размерах), и её нежная улыбка не замирает и не подрагивает ни на мгновение, хотя свет в груди Реборна трепещет как бьющийся о лампочку мотылёк. Он не спрашивает почему и что это значит — хотя именно за этим к ней и пришёл — он сидит рядом и рассказывает о том, что его детские руки больше не в состоянии держать пистолет; Луче только тихонько посмеивается и говорит, что у него всё обязательно получится — она знает. Солнечный свет, льющийся из её груди, притупляется и выцветает, неоспоримое доказательство его потерянных сил и что ничего у него больше не получится; небесный оранжевый его сердца затухает, когда Луче кладёт на него свою маленькую ладошку. — Я знаю, — повторяет она и смотрит куда-то мимо него, на десятки лет дальше. Туманная пелена спадает с её взгляда за секунду, быстрее, чем он успевает спросить, что ещё она знает; Луче отодвигается. — Может быть, сварить тебе кофе? Она передаёт ему подержать дочь, пока вернётся, Реборн берёт её с опаской и внутренним трепетом — киллерам обычно не доверяют младенцев. Ария тихая и смотрит на него не по-детски мудрыми небесными глазами, и тянется ручкой к рябящему и тускнеющему ещё на тон свету в его груди, и Реборн обещает себе сохранить его — хотя бы ради неё. Свет перестаёт рябить и сжимается до размера свечи только на похоронах. …исчезает Реборн оттягивает галстук детскими пальцами и расстёгивает верхние пуговицы рубашки, но даже так не видит его. Выключает свет и запахивает шторы, отрезая вечернему свету доступ в комнату; в груди едва заметно тлеет робкий оранжевый огонёк, как далёкая мерцающая звезда, и что-то комом застревает у него в горле. Его пальцы бессознательно скребут по коже разодрать её вскрыть грудину достать умирающее сердце сохранить его свет; но вместо этого Реборн дышит глубоко и спокойно, пытаясь воскресить в памяти её образ — единственное, что поддерживает этот огонёк в сердце. Но месяц за месяцем стираются из памяти мелкие детали: забывается глубина синих глаз и яркость солнечной улыбки, тлеют воспоминания — и небесное пламя в груди затухает вслед за ними. Оно и так должно было погаснуть ещё слишком давно, но Реборн цепляется за него как за последний лучик ушедшего из его жизни света; он не хочет терять этот свет, он боится, он не сможет, он не… Он не может его удержать. В комнате воцаряется беспросветный мрак.