Legio nomen mihi est (Имя мне — легион)

      Пар.       Душистый, он обволакивает всё помещение, а потом густой дымкой устремляется наружу, туда, где буйствует зелень. Туда, откуда доносится душистый запах цветов, который приятно душу оглаживает в момент каждого вдоха: свежий, ясный и нежный, он невесомый, и, скорее, немного навязчив, но в этом есть своя прелесть — природа никогда не делает что-либо чрезмерно, её нужно понять и принять ровно той, какой она и является, со всеми её волшебными красками, нежностью и иногда — страшной суровостью. Но всё, впрочем, прекрасно: вода, ещё тёплая, нежно касается чувствительной кожи — она бледновата, но в этом и лоск. В этом отличие, благородство и родовитость: старик Панчок не раз и не два ему говорил (впрочем, говорит и сейчас), что не пристало особам его положения загорать под «солнцем пахарей и земледелов» — у него к светилу вообще больше претензий, чем благодарности за тепло и возможность разглядывать красоты вокруг, цепляя взглядом насыщенность красок.       Длинные волосы мягко касаются спины, прилипая между острых лопаток: их он через плечо перекидывает, наблюдая за синевой небосклона и маленькими облачками белого цвета — если внимательно и долго смотреть, можно увидеть, как они плывут по нему, иногда растворяясь, а иногда — исчезая уже где-то там, за пределами зоны доступности, которая ему раскрывается благодаря раздвинутым дверцам, ведущим наружу. От воды пахнет набором слегка удушающих масел — Панчок, ему глядя в глаза, перевернул в купальный бассейн целую склянку, а потом вышел вон, у дверей задержавшись и бросив:       — Я знаю, что Вас это раздражает, мой принц, но будьте любезны соблюдать правила, которые Вам предписаны в соответствии с положением в обществе и... — бета откашливается, — половой принадлежностью. Омеги не могут пахнуть дурно, но не должны пахнуть слишком навязчиво: ровно так, чтобы альфа почувствовал Ваш аромат, но не мог разгадать его нотки до той поры, пока не проведёт с Вами течку.       — Что ещё ты мне скажешь сегодня? — именно этим старик иногда раздражает: устои, морали и правила, бесконечное «омеги должны», «омеги обязаны», «омегам не стоит» — последнее и вовсе читай, как «запрещено». Постулаты и истины, фальшь и навязчивая ненавязчивость, когда ты должен выглядеть, как корова на рынке, но за слишком высокую цену. — Может быть, что-то новое? Не то, что я от тебя слышу каждый день, а, Панчок?       — Мой принц, Вы иногда так капризны, — вздыхает тот, головой качая устало. — Иногда я задумываюсь, смогу ли исполнить волю Вашего отца и выдать Вас замуж? Вы так своенравны. Омегам не...       — ...не подобает открывать рта чаще, чем того хочет альфа, а ещё надлежит держать при себе свои мысли, Панчок, я помню, спасибо. А теперь, пожалуйста, оставь меня одного: я хочу побыть немного наедине с самим собой, пока не пришли остальные, — и давно воспитатель, а сейчас — незаменимый помощник и воспитатель-наседка, смиренно кивнув, оставляет в одиночестве свою тяжкую ношу.       А Мин Юнги, один из двух сыновей Императора Тонги, остаётся в купальне один, чувствуя в груди раздражение и распространяя по помещению родной телу запах лаванды — где-то здесь Панчок должен сказать, что омегам нужно контролировать эмоции лучше, чтобы не позволять альфам почувствовать свою истинную природную слабость, но ему сейчас, если честно, плевать. Запах жасмина и мяты противно забивается в ноздри, и принц сидит так, по грудь в тёплой воде, очень долго — ровно до тех самых пор, пока сторонний аромат не выветривается. Впрочем, скоро и другие слуги придут: принца необходимо подвергнуть экзекуции воском, а потом нарядить, словно куклу, соорудить на голове тяжёлую причёску, воткнув в нежную кожу множество шпилек и гребней, и отправить восвояси проводить очередной день в пределах Дворца.       Каждый день смело можно приравнивать к пытке. Возможно, правда, дело совершенно в другом, но об этом семнадцатилетний омега думать напрочь отказывается, чувствуя, как кровь опаляет широкие скулы, стоит только поддаться желанию вспомнить: всё то, что происходит с ним последнее время, в корне неправильно, и его это чертовски пугает, а нежные руки начинают мелко дрожать, посылая рябь по воде.       Совсем скоро его выдадут замуж — как только объявится тот, кто достоин.       Совсем скоро ему предстоит понести первенца, а затем — и второго, и третьего, пятого, сотого — чёрт возьми, кулак сам бьёт по воде при попытке собрать себя в кучу. Он знал, что рано или поздно наступит тот возраст, когда вся его жизнь круто изменится, знал, что такова его участь, так почему же сейчас он должен неожиданно испытывать острейшую боль в районе груди при любой мысли о том, что его коснётся кто-то чужой?       Кто-то... иной?       — Нельзя думать об этом, — срывается с губ в тишину обитой деревом комнаты, нарушая пение птиц там, снаружи. — Нельзя, Юнги, нельзя. Будешь думать — погрязнешь.       И снова запреты и правила.       Иногда кажется, что он долго это не вынесет.

***

      Меч для небольших детских рук крайне велик, груб и тяжёл — выпадает каждый грёбаный раз, стоит только острому лезвию соприкоснуться с тренировочным манекеном, набитым соломой, но он, упрямо сжав зубы, всё равно не сдаётся: настоящие мужчины могут управляться с любым видом оружия — отец так всегда говорит, да и выбора у него особо и нет, только лишь то, что солдафоны оставляют под навесами после своих тренировок. Но так даже и лучше: научись он самому сложному, справляться с другим видом оружия будет значительно проще, и пусть в темноте ориентироваться сложнее, чем днём, ночь — то время суток, когда он может позволить себе разойтись.       Хотя, наверное, это звучит слишком громко: ударив манекен ещё раз, он оступается и, подвернув сильно ногу, падает на пыльную землю — оружие приземляется рядом с глухим звуком очередного поражения перед неживой мишенью, но ничего, ведь есть прогресс, он его чувствует, не зря же он так мало спит последние несколько месяцев. Волосы длинные, чёрные, сейчас снова выбились, свисают грязными потными прядями вдоль худого лица, а в мыслях неприличного много, как и почти что отчаяния, потому что очевидно же — не его это стезя, не приспособлены руки омеги держать рукоятку меча, особенно, когда ему всего лишь тринадцать, особенно, когда с него пылинки сдувают всю жизнь. Но с губ всё равно срывается злое, упрямое:       — Вот блять, — и Юнги заставляет себя снова подняться, наклоняется за мечом вновь, но замирает, почувствовав на себе чужое внимание. Осознание прошибает, словно молния небо: узнай Панчок, что он, омега, берёт в руки оружие, его удар хватит, а отец при очередном отчёте услышит в адрес второго из своих сыновей много нелестного, и Юнги непременно накажут. Как — он не знает, но в его мире нет места тяге к сражениям, а то, чего просит душа — дело десятое. Развернувшись так резко, как позволяет больная нога, он хмуро пробегает по заднему двору настороженным взглядом: ничего. Мешки под навесами спрятаны, ящики свалены на другой, дальней части, в стороне, под перекрытиями, прикорнули несколько птиц, которым он не мешает: не та это часть Дворца Императора, которую показывают дипломатам и именитым гостям, а посторонних здесь не бывает обычно. Но чужое наблюдение жжёт кожу, он головой мотает в разные стороны, даже толком, на самом деле, не зная, что придётся сказать в своё оправдание.       Или же нет. Дверь, ведущая в одно из придворных помещений, раздвигается шире, а душу омеги облегчением топит, потому что тот, кто предстаёт взгляду, для него безопасен — и это ещё выражаясь помягче. Светлые волосы тоже убраны в хвост, изумрудная повязка из шёлка примостилась на широкой зоне лба, а глаза, в темноте ночи чёрные, смотрят с насмешкой. Её подкрепляет кривая ухмылка, и чем ближе подходит к нему наблюдатель, тем отчетливее в ноздри врезается резкий, но родной запах сандала: Кёнги, как и его брат-близнец, тоже одет в тренировочное, на поясе — лёгкие ножны из вишнёвого дерева, ему их подарил один из прибывших из Японии дипломатов в качестве выражения глубокого уважения в адрес подрастающего правителя, наследника великой династии Мин. Каждый шаг — широкий, уверенный, лениво-развязный, отдаётся в Юнги странной, почти неосязаемой дрожью, а при свете одного только факела, который он с трудом подпалил перед тем, как начать тренировку, лицо брата кажется острым — тени ложатся на широкие скулы, плотно кожей обтянутые, делая его почти нереальным, словно вышедшим из легенд или сказок.       — Твой меч для тебя слишком тяжёл, — говорит Кёнги, вплотную подходя к своему близнецу. — А ещё он подобран не по размеру. Смотри, — и, опустив голову, тянет свой острый клинок на поверхность до середины приблизительно: — Даже моя катана короче и легче.       — Как ты вообще узнал, что я тут? — хмурится Юнги, шаг назад делая. Брат лишь негромко смеётся вместо ответа, но только сначала: с щелчком убирая своё оружие в ножны, он пожимает плечами.       — Не спалось. Решил прогуляться и чувствую — лавандой разит. Аж голова закружилась. А ты? Что ты здесь делаешь? Почему вообще решил попробовать себя там, где омегам не место?       — То, что я омега, не перестаёт меня делать мужчиной, — голос резковато звучит, но сейчас наплевать: его раздражает, когда Кёнги делает так — как и они все вокруг, указывает своему близнецу, где его место. Дурацкое общество, дурацкие правила — даже родной брат дурацкий, потому что не понимает, как Юнги это важно, а стоило бы, не зря же все вокруг говорят, что у них не только лицо — одно к одному, но и души, и мысли. — А тебя мужчиной не делает то, что ты просто родился альфой. Здесь поступки важны, ясно? Я ничем не хуже тебя.       — Прости, — неожиданно мягко произносит Кёнги, руку протягивая и очерчивая скулу Юнги подушечкой пальца. — Просто вопрос. Неудачно слова подобрал. Мне лишь казалось, тебе не захочется практиковать себя в том, что заставляет потеть и быть грязным.       — Я буду практиковать себя в том, что поможет мне выжить, если потребуется. В том, что будет делать меня сильной личностью, тем, кто сможет за себя постоять. Ясно? — но под ласку всё равно подставляется голодным котом, даже глаза прикрывает. Каждый момент, когда брат не стесняется проявления заботы или же нежности, всегда очень ценен, настолько редкими бывают такие мгновения — даже нога не болит сейчас словно, а в груди всё сладко сжимается, когда он чувствует кожей чужое касание.       — Зачем тебе... выживать? Или защищать себя? У тебя есть я, я за тебя любому зад надеру, ты же знаешь, — голос Кёнги тих и почти что неслышим, но Юнги его различает: не только лишь лица, но и мысли, душа, всё чётко так, как и должно быть.       — Когда-нибудь меня оденут в красивые вещи, — отвечает так же негромко. — И выдадут замуж за некрасивого альфу, который может быть кем угодно, а я не хочу терпеть потребительское к себе отношение. Я Юнги из династии Мин, сын Императора, чёрт возьми. Но как только меня свяжут узами брака, ты уже ничем мне не поможешь.       В глазах Кёнги он видит внезапную гневную вспышку: она яркая, ясная, чистая и искренняя ровно настолько, чтоб слегка испугать — брат, воспитанный в жёстких условиях ведения дел государственных, редко позволяет себе дать волю эмоциям, несмотря на то, что они, как все вокруг говорят, ещё дети. Вот именно: дети, а у них уже столько обязанностей, они оба по ногам и рукам скованы правилами — Юнги может сколько угодно ненавидеть жизнь любого омеги с каким-никаким, но всё-таки родом (что уж говорить об Императорском сыне), но никогда не забывает о том, что альфам тоже до ужаса сложно. Кёнги постоянно в делах с самого раннего возраста: отец берёт его во все походы или же встречи, уча разговорам и умению трахать омег — брат несколько раз рассказывал, каково это — когда ты чувствуешь себя внутри жаркого нутра незнакомого тела, и Юнги это всегда раздражало, потому что омеги те выступали ни больше ни меньше, но всё-таки разменной монетой. Но тогда он не думал о том, что, возможно, Кёнги просто ребёнок, у которого впечатлений — настоящее море, и все эти поездки, лагери, переправы для него кажутся настоящим приключением вне роскошных стен родного Дворца. Приключением, которое приелось, набило оскомину, заставило уже в возрасте тринадцати лет осознать, что такое правление.       Кёнги постоянно в делах с самого раннего возраста. Его обучают умению говорить, всякого рода традициям, понятию чести, умению драться различным видом оружия, а ещё — держать себя так, чтобы ни один альфа внезапно не решил его вдруг прогнуть под себя. От него всегда исходит ровный запах сандала, спина прямая, походка — лениво-развязная, демонстрирующая превосходство над всеми, с кем бы он ни вёл разговор: будучи ниже ещё большинства рослых мужей, он уже умеет смотреть на них сверху вниз так, что простым смертным становится страшно, а все вокруг говорят, что брат для своего возраста является наипрекраснейшим воином: даже евнухи беты восторженно смотрят вслед юному наследному принцу, перешёптываясь между собой о том, как он прекрасен и, бесспорно, талантлив.       Юнги должен гордиться своим братом, и он, конечно, это и делает. Потому что, невзирая на все сложности, которые идут рука об руку с жизнью правителя, Кёнги остаётся любящим братом, который часто говорит своё «твоё сердце у меня вторым бьётся под рёбрами», и самым близким ему человеком, невзирая на множество обидных шуток, которыми они друг друга кормят сполна. И сейчас омегу бьёт аурой, запах альфы усиливается, а брат хватает за плечи и встряхивает, говоря тихо и яростно, и его голос от гнева совсем не дрожит, наоборот — до страшного ровный:       — Пусть твой будущий муж только попробует тронуть тебя. Я пойду войной на него, я клянусь. Я весь род его смету с лица этой страны и заберу тебя обратно к себе, потому что я тебя никогда не обижу.       — Никогда? — и Юнги на своего брата с восхищением смотрит в этот момент.       — Никогда, — заверяет Кёнги. — И я всегда буду рядом. Всегда буду тебя защищать.

***

      В деревне шумно ужасно, все толкаются, как во время какого-то праздника и что-то бесконечно друг другу кричат: Намджун, сын Соджуна, этого не любит, но выбора особо и нет — сейчас, прямо сейчас, он ищет здесь человека, о котором столько наслышан. Омега, который может с лёгкостью завалить кабана, молодой юноша двадцати от роду лет приблизительно, но мудр, словно старик, он пришёл, как говорят, из ниоткуда два года назад, чтобы по итогу иметь в этих землях приблизительно всё. Не скрывая свой пол, демонстрируя себя властным, жестоким, но справедливым, он собрал вокруг себя шайку, которую многие в округе считают разбойничьей, но Намджун никогда не думал в подобном ключе об этих ребятах — помогать беднякам справиться с деспотизмом Императора Кёнги силёнок хватит совсем не у многих, стараться каждого защитить — кончится смелость. Но у этого парня как будто её слишком много, раз иногда он позволяет себе открыто усмехнуться в адрес правителя, уведя, допустим, из-под носа приближённых людей несколько мешков той же соли.       Прекрасный молодой человек, и он так нужен Намджуну в этот нелёгкий период. Но где точно расположено логово, в крупных городах не знает никто, а, побродив по окрестностям, он здесь оказался: тесно, шумно, воняет навозом и потом, а курицы с гусями бегают между ног, словно какие-то мыши, когда заходишь в амбар, где хранится зерно. Даже если ему сейчас никто ни слова не скажет, он всё равно будет носом рыть землю — такой путь проделать, чтобы в итоге ничего не добиться, он не согласен, а потому — подходит к мяснику, который разрубает тушу на части, с вежливым: «Хённим, Вы мне не поможете? Я ищу человека». Тот на него глаза поднимает — уставшие, блёклые, и безмолвно смотрит прямо в упор, мол, что надо тебе, чёртов прохвост?       — Омега. Чёрные волосы, шрам поперёк правого глаза. Я знаю, что он где-то здесь: народ называет его Воздушным Драконом, — сообщает юноша этому тучному альфе. — Мне очень нужно найти его, хённим. Помогите, пожалуйста. От этого зависит не одна жизнь.       — А мне дело какое? И, самое главное, выгода? — фыркает тот. — К Дракону полезть не всякий рискнёт. Он хоть и омежка, но нас с тобой голыми руками задушит, если потребуется. Или из лука пристрелит. Говорят, он всеми видами оружия пользуется, ну его к чёрту. Мне и без того хватает проблем. Иди отсюда, малой, — и снова наклоняется к мясу.       Намджун, сильно расстроившись, уже было собирается дальше идти по улице — спрашивать, но нутром чует слежку, как такое часто бывает, когда ты много времени проводишь в пути и тревожности, привыкая спать чутко-чутко, и слышать лишние шорохи даже во время грозы. И, действительно: повернув голову, он взглядом сталкивается с юношей в простой белой рубахе, с саткатом* на чёрного цвета макушке, где волосы обрублены неровно по скулы — тот на него косится с лёгкой усмешкой на тонких губах, повернулся лишь боком, и подбородком указывает идти прямо за ним.       Слышал. Намджун, как наивный баран, идёт за незнакомцем, стараясь не выпустить саткат из внимания: парень оказывается тонким и юрким, а ещё кажется хрупким, но лавирует между людей, как проворный горный ручей, останавливаясь только у самой окраины, завернув за ближайший угол старого шаткого домика.       — Вы знаете Воздушного Дракона? — с места в карьер срывается Намджун. — Пожалуйста, помогите мне. Мне нужна помощь, от этого зависит жизнь моего отца и двух маленьких братьев!       Юноша медленно и развязно к нему поворачивается. Белая кожа, загаром не тронутая, в глазах — насмешка, на губах — кривая улыбка. И запах лаванды в нос бьёт — омега. Омега, который не боится, что его здесь изнасилуют в этой толпе...       Но когда незнакомец поворачивает лицо окончательно, Намджун замирает, глядя на кривой шрам поперёк правого глаза.       Слухи не врали.       — Вы?.. — но омега его обрывает, поморщив аккуратный, словно императорский, нос.       — Выкладывай, — произносит Дракон. — А я подумаю, как тебе можно будет помочь. Да, я Дракон. Но ты можешь звать меня Юнги.