Legio nomen mihi est (Имя мне — легион)

      К шестнадцати заметно становится: Юнги и сам чувствует, как ощущения лёгкости, ловкости и уверенности в каждом движении наконец-то и к нему в двери стучат — приблизительно сразу после того, как он замечает, что брату становится куда тяжелее уворачиваться от града ударов, парируя новые, а дыхание Кёнги сильно сбивается на регулярной основе, потому что омега своё оружие случайно нашёл. Это словно обрести любовь, честное слово — ему есть, с чем сравнить, и сейчас, когда стальной стержень бо* рассекает воздух со свистом, виртуозно вращаемый в тонких, но ставших неожиданно сильными пальцах, альфе видимо приходится трудно. Юнги никогда и подумать не смел, что когда-то сможет найти то единение с чем-то, что влечёт за собой смерть или же боль, однако ощущает себя бурным потоком, не переставая атаковать своего близнеца в дружеских спаррингах. Он чёткий, стремительный, прекрасен в своём хладнокровном неистовстве — и не может не ощущать довольство собой... и гордость за своего учителя, который так хорошо смог преподать ему это умение.       Они перестают друг друга жалеть ближе к семнадцати: меч Кёнги крайне заточен, ударом стальной полой конструкции, вращаемой Юнги, можно легко проломить черепа, если знать, как точно бить — они специально не берут парных орудий, чтобы в поле боя быть подготовленными, и в какой-то момент их тренировочный бой становится дракой до первых капель по коже и кровоподтёков на ней. Юнги не жалеет своего близнеца: воздух под пальцами свистит громко, режется, сталь бьётся о сталь, и в какой-то из дней до каждого доходит простое «равны» — момент осознания, что бой может длиться до бесконечности. Они к концу оба мокрые, липкие, по скуле Юнги течёт кровь тонкой струйкой, а на запястьях Кёнги зреет фиолетово-красное с невероятнейшей скоростью — хорошо, что кости хоть целы, но пальцы отбиты, возможно, слезет пара ногтей. Глядя на это под призмой занимающегося на горизонте рассвета, Юнги только цыкает, в себе давит желание поцеловать каждый истерзанный палец, что по силе мощно настолько, что губы горят — со своими чувствами он смирился очень давно, с их неправильностью, в общем-то, тоже, и теперь делает единственно разумную вещь: перенаправляет их в азартную ярость каждого спарринга, стараясь не думать, что это можно выплеснуть ещё и другим, более смущающим способом. Но подобные мысли, конечно же, лезут. Всегда проникают в его светлую голову — может быть, в силу возраста, а, кто знает, и сила этих вот чувств выплёскивается во что-то естественное — касаться, отдаться, быть ближе, соединиться не только сердцами и душами, но и телами.       — Ты стал силён, — слегка задыхаясь и бесцеремонно опираясь на воткнутый в землю лезвием меч, произносит Кёнги с ухмылкой кривой. Она чертовски болючая, куда опаснее любого прямого удара, и вызывает в строптивом омеге желание воспротивиться ей, так как призывает душу ко слабости, поэтому он только лишь хмыкает, отразив эту гримасу, и произносит не без толики в голосе яда:       — Или ты ослабел и мне стоит найти учителя лучше.       — И красив, — задумчиво произносит близнец, игнорируя колкость и глядя уже с поволокой задумчивости в тёмных глазах. — Ты стал безумно красив, Мин Юнги. Самый красивый омега, которого мне довелось повстречать в своей жизни. Такого, как ты, больше не будет.       — А я смотрю, ты любишь себя, ведь, по сути, я это твоё отражение, — а сердце болезненно ёкает. Не может не, когда тот, кто всего в этом мире дороже, говорит ему подобные вещи с искренним восхищением в голосе.       — Отнюдь. Не так сильно, по крайней мере, я люблю себя, как тебя, — спокойно произносит Кёнги с какой-то смиренностью в голосе: дыхание выровнялось, и альфа распрямляется, чтобы подойти ближе и без капли стеснения стереть кровь с чужой скулы. — Ты знаешь.       — Не знаю, — а Юнги от этих слов, адресованных брату становится больно, и поэтому его голос отрывистый, хриплый, с невнятной ноткой подступающей горечи к нёбу. — Я не знаю, что в твоей голове.       — Ты знаешь, что я видел много омег, — спокойно произносит, чёрт, тот, за кого Юнги готов даже убить. — Догадываешься, что я трахал многих из них. И я сейчас вижу по лицу твоему, что слышать тебе это неприятно и больно. Ты думаешь, я идиот, а, Юнги? Я говорил тебе: у каждого из нас — второе сердце под рёбрами, — а омеге назад шарахнуться хочется , как кошке испуганной — знает, но ему не дают: хватают за тонкое запястье, белой кожей обтянутое, и заставляют на месте стоять. — Дослушай меня, потому что я хочу тебе доверить свою главную тайну. Или историю об одном брате, который полюбил своего ровно настолько, что любой другой омега перестал иметь смысла, потому что никто ему не мог заменить его близнеца, чувства которого альфа, главный герой этой истории, распознал даже раньше, чем тот понял их сам. А знаешь, почему он молчал столько лет?       — Почему? — это почти беззвучно бросается, а Юнги чувствует: его глаза широки, в груди, там, под рёбрами, сильно разбухло и забыло, как правильно биться, только боль причиняет эмоциями.       — Потому что был уверен, что это пройдёт. Не у него, у него — никогда, но у брата-омеги — вполне. Однако сейчас они оба совсем-совсем взрослые, а оно не проходит. Он это видит. Он чувствует. И сопротивляться молчанием больше смысла не видит, — и улыбкой мягкой дарит, кажется, столько смыслов для жизни в это мгновение, что хочется плюнуть на всё и расплакаться. Не от счастья, не от какой-то там боли, а просто — эмоциями, которые столько лет терзали несчастную душу, и наконец-таки нашли отклик в другой. Той самой, которая связана куда более крепкими нитями, нежели простое родство. Иногда кажется, будто при их зарождении в тесной утробе была одна большая душа, которая просто поделилась на две половины, иначе как они могут читать друг друга с такой неожиданной лёгкостью?       — А что он сейчас хочет больше всего? — шепчет Юнги тихо-тихо, ещё не до конца осознав. — Что он планирует делать дальше с этими чувствами?       — Он планирует своего брата любить до конца своей жизни никчёмной и никому ни за что его не отдаст. А пока... пока больше всего он хочет поцеловать его прямо сейчас. Можно ли?       Пауза.       Вдох.       Выдох.       — Конечно.       Это был первый поцелуй Мин Юнги. Он был нежный, почти невесомый, где язык аккуратно коснулся другого, но до бескрайнего любящий, ровно настолько, что сердце в груди снова предательски сжалось. Впервые случились те объятья, что сообщают: теперь ты не будешь один в том самом смысле. Тебя теперь есть, кому защищать вот так, по-особенному, и эмоции всё-таки рвутся наружу задушенным всхлипом — он совсем-совсем тихий, потому что он сдерживается: мужчины не плачут. Сдерживается, но ровно до той самой секунды, пока щеками не чувствует чужую солёность, а губами — простое...       Люблю.

***

      Касание рук слегка грубое, шершавое из-за постоянной работы и тренировок с оружием на воздухе, но так даже лучше — игра на контрастах, через которую он проходит каждый их чёртов раз, слегка из колеи выбивает и даёт ощущений побольше в сравнении: те руки были тоже с мозолями от рукояти меча, но трогали особенно трепетно, постоянно будто в неверии, что такое между ними двумя реально возможно; эти же давно точно знают, как овладеть чужим телом так, чтобы выбить из глаз сотни, тысячи искр, да и сам по себе нынешний отличается сильно от прошлого — грубоват, весьма неотёсан, заносчив, но без налёта превосходства над окружающими. Прост, одним словом — и вожделеет так, как умеет, тоже совсем по-простому, но оттого не неприятно, напротив: есть что-то манящее в необузданной дикости подобных движений, когда к чёрту преграды, к чёрту даже намёк на стеснение.       Дракон уже давно не императорский сын, забыл, что такое шелка и роскошь дворцов, и потребности у него соответствующие: обыкновенные, низменные, сосредоточены только на чувствах здесь и сейчас, чтобы не думать, выбросить из головы ненужные мысли, раз из сердца ни за что не выкинуть старую боль. Она всегда будет с ним жить — до последнего вздоха, и всегда будет оставаться столь же прекрасной, напоминающей о том, что когда-то — давно, в другой жизни — он был оценён по достоинству тем, чьего одобрения желал больше всего. Но сколь же прекрасной, столь разрушающей, топящей в осколках разбитого сердца, которыми один истерзанный жизнью омега иногда мечтает вскрыть себе горло, да вот только потом вспоминает, зачем живёт и с какой целью держится. Почему не позволяет себе рук опустить, а продолжает бороться за право на счастье всех тех, кто не получил его подарком судьбы.       Дракон не из тех, кто кичится своими попытками сделать жизнь людей лучше. Быть счастливым — не повод для гордости, не для него больше подобные изыски и поиск признания.       Просто в своём возрасте, пройдя через многое, он понимает: любой заслужил, чтобы его просто любили и поняли.       — Тише, — выдохом хриплым разносится по тесноте помещения. — Ты же не хочешь всех разбудить, а, вожак? — и Юнги, рыкнув, упирается ладонями в сильную, но сейчас обнажённую грудь, чтобы качнуться нижней частью вверх-вниз, позволить движению родиться внутри его тела. Естество Тэхёна крупное, мощное, но он в своё время научился им пользоваться, и в их соитии нет места неприязни, дискомфорту или любви — лишь наивысший концентрат удовольствия, взаимная помощь определённого рода.       Этот альфа как-то сказал ему после: «Ты, Дракон, сам себя сдаёшь с потрохами — трахаешься, как человек, у которого сердце навеки разбито». Это было брошено совершенно беззлобно, простой констатацией факта без каких-либо попыток уязвить лидера, который подобрал на обочине в прямом смысле этого слова, а потому — не зацепило, ведь это Тэхён, он всегда говорит честно, что именно думает, и за это невероятно ценим. И, наверное, по этой причине в ту ночь Юнги, хмыкнув, ответил простое: «Тогда хорошо, что я трахаюсь только с тобой и мою тайну больше никто не узнает».       После этого они делали это ещё десятки раз. Впереди, если что не случится, ещё другие десятки, если не сотни: они друг друга устраивают до абсолютного, как Юнги возбуждает грубость порыкиваний этого альфы на ухо, пока тот идёт до финала, а Тэхёна пленят отзывчивость с гибкостью, которой обладает сильный Дракон, в обычной жизни лишённый какой-либо особой чувствительности. Юнги в сексе раскрывается, как нежный бутон, каждому разу себя отдаёт, как в последний — это нельзя не ценить; Тэхён же в ответ тоже всего себя ему в руки бросает и бросается сам, словно животное: его движения резки, необузданны, убивают концентрацией дикости — от такого нельзя с ума не сойти, когда тебе, обычно лидирующему, позволяют расслабиться, следовать и просто отдохнуть, получать удовольствие.       Ныне Император, но когда-то — просто Кёнги всегда был трепетно нежен, не ставя себе главной целью самому переступить заветный порог, ему было важно, чтобы за один раз родной брат, такой открытый, уязвимый и чуткий, дошёл до предела минимум дважды из-за того количества нежности, которой его осыпали.       С Тэхёном иначе. Не плохо — просто иначе. Тогда хотелось только лишь хныкать, здесь же — кричать, связки срывая, но этот альфа до ужаса прав: нельзя, если они не хотят всех разбудить, и плевать, что никто не лишён обоняния и запах лаванды и острый еловый ощущают по утрам вперемешку на каждом из них. Комбинация, к слову, красивая, выигрышная — об этом Сокджин ему уже говорил как-то раз, что было безмерно давно, но Юнги пресёк на корню любой малейший намёк на то, что ему стоит отпустить и попробовать.       Просто секс. Просто соитие.       Он в своё время уже проявлял любовь подобным путём.       Больше не хочет.       Или... не может, тут уж с какой стороны посмотреть.