eighteen
16 июня 2021 г., 18:00
— Он больше не сможет понести, слышали?
— Господину Чжуоню придётся искать нового мужа?
— А как быть с господином Юнги? Он же... со шрамом теперь...
— Ох, не знаю, Ливей, не знаю... Очень жаль молодого о-господина, он ведь даже со шрамом, словно та статуя! Восхитительный!
— А вдруг Император Мин, узная, что его брат изуродован, объявит нам войну?! Что тогда?! Вы же слышали, что он на престоле всего ничего, но армию выстроил лучше, у него и торговля процветает вовсю и даже земледельцы стали жить лучше!
— Говорят, что он очень строг с разбойниками и другими простыми людьми, которые нарушают законы: те его тираном зовут.
— Зато омеги теперь, как говорят, могут ходить по улицам деревень и городов куда спокойнее, чем раньше!
Юнги всё это слышит каждый чёртов день, но в его душе ничего не меняется уже долгий, к сожалению, срок: ни гордости за своего близнеца он не чувствует, ни сострадания к себе самому — его душа от бесконечного насилия что над собой, что над его истерзанным телом, уже не так светла, как была в тот самый день, когда он глупым ребёнком покинул свой родной дом в этот ад, который ему шрамов на сердце больше оставил, но физически нашёл отражение лишь на лице. Чжуонь, своего супруга возненавидев и испугавшись, теперь приходит к нему всё чаще и чаще — один раз так и вовсе затем, чтобы после совокупления дождаться, пока возбуждение сойдёт на нет, и помочиться на своего же о-мужа: поразительно, но от вида униженного таким гнусным способом одного из близнецов династии Мин он снова испытал возбуждение, снова взял бездушно и жёстко, словно какую-то куклу, и, не переставая грубить, рыкнул на ухо:
— И с твоим братцем я поступлю точно так же, если он сюда сунется, знай.
А Юнги тогда, униженный, мокрый, отвратительно пахнущий потом, спермой и этой бычьей мочой, вдруг опять рассмеялся, награждая мужа взглядом из стали и несломленным духом, потому что, назло ему, прикрыв глаза и представив себя не здесь и не с ним, излился на свой же живот. Альфа в тот день замер сначала... а потом снова ударил с озлобленным: «Кого ты там представлял себе, извращенец?! Своего близнеца?!», и когда, наконец, дал супругу ответить, тот лишь ухмыльнулся, лёжа под ним, и, едва ворочая губами разбитыми, наконец произнёс:
— Почти. То, как он отрывает тебе твою тупую башку. Но ты можешь похвастаться, что твой муж впервые за столько лет брака наконец-то излился с тобой.
И тогда Чжуонь, рассвирепев, бил его прямо в лицо: тут были и кулаки, и пощёчины, и, что самое страшное, смех — не его, но омеги, который не мог перестать содрогаться всем телом, смеясь от чистого чёрного сердца, несгибаемый и всё ещё не сломившийся, пугающий до самой души. И в момент, когда муж его за плечи схватил с криком: «Ты с ума сошёл, сволочь?!», опаляя Юнги горячим ароматом хмельного, тот не боялся. Когда его за плечи трясти начали сильно — не дрогнул. Но вот когда отпустили внезапно и отошли на два шага назад, ответил негромко:
— Возможно. И тебя за собой потащу. Не сомневайся.
— Ненавижу тебя, — шепнул ему в ту ночь Ли Чжуонь. Ли Чжуонь, что лишил его Кёнги, Ли Чжуонь, что его изуродовал, Ли Чжуонь, что прирезал Панчока, Ли Чжуонь, лишивший их обоих ребёнка и отдельно супруга — рассудка или попыток когда-нибудь собрать себя заново. А ненавидеть его всё ещё невозможно — слишком жалок тот и до ужаса слаб. Но и сочувствовать ему тоже нельзя. Просто потому, что такой садист, как Чжуонь, не достоин того, чтобы ему хоть кто-то сопереживал в этом мире, не достоин ничего, кроме мучительной смерти или же пыток: каждый раз, перед сном закрывая глаза, омега рисует под веками картинки самых отвратительных пыток, одна другой краше — и каждая из них для его мужа слишком легка. Его мучений никогда не будет достаточно.
— А я тебя — всё ещё нет, — хрипло посмеиваясь, ответил Юнги, глядя на то, как тот в очередной раз убегал.
— Но почему?! — воскликнул супруг, стоя уже на пороге. — Я тебя бью и насилую, я ломаю тебя! Я от тебя не оставляю ничего человеческого!
— Кто сказал? — апатично протянул Юнги, в потолок в тот момент глядя: не говорить же, что его поломали и не оставили ничего человеческого ещё в тот самый день, когда он только с Панчоком сел в паланкин, а всё тёплое из сердца забрали тогда, когда он прошёл мимо Кёнги на свадьбе, а тот просто стоял без движения.
— Я... — начинает было Чжуонь, но омега отмахнулся от него, как от назойливой мухи:
— «Я», «я», «я». Только это и можешь болтать, — и, сев, поморщился, почувствовав, как больно в заднем проходе и как обильно течёт из него. Но не смотреть мужу в глаза в этот судьбоносный момент просто не мог. — Я не ненавижу тебя, Ли Чжуонь. И никогда ты не получишь от меня столь сильного чувства. Просто запомни это, прими за истину, на лбу клеймом поставь, чтоб запомнилось.
— Почему?.. — глядя на него как-то бездушно и совершенно безжизненно, шепнул вдруг супруг. А Юнги на это лишь опять рассмеялся перед тем, как ответить:
— Много чести тебе: не пристало дракону бояться вшивой собаки, — и по сей день не знает, что в глазах промелькнуло тогда, но альфа шаг назад сделал в испуге: — Я же сказал тебе, милый, — улыбнувшись, дополнил Юнги: — Я бы на твоём месте боялся моего сумасшествия. Ведь я приложу все усилия, чтобы забрать тебя с собой в черноту — терять мне давным-давно нечего, ты забрал у меня всё, что мог.
И вновь рассмеялся, когда тот выскочил вон, потому что уже тогда знал прекрасно, как же искусен сий блеф, ведь уже сам дошёл до предела, до конца осознав, что Чжуонь ни за что не переступит черту, которая бы привлекла внимание Императора Мин, а это значит одно — настала пора спасать себя самостоятельно, пока окончательно не тронулся разумом.
И поэтому, когда Чжуонь, вновь захмелев, опять приходит к нему под покровом ночи с целью насиловать, Юнги внезапно готов: они отпировали со знатью сегодня, и муж едва ли языком вяжет, но трахает, как всегда, тупо и по-животному, он внезапно податлив, отзывчив и мягок, словно самый верный супруг. Когда муж, пьяный вусмерть, падает рядом и засыпает мгновенно, как десятки раз делал за все время их брака, Юнги прикрывает его от сквозняка.
А когда тот начинает громко храпеть, ни минуты не медлит.
«Если ты хоть пальцем тронешь меня, я перережу себе горло ножом, который мне дали для экстренной самообороны, как и всем омегам в этом змеином гнезде».
Глупый Чжуонь, который самонадеянно думал, что его супруг побоится когда-нибудь воспользоваться этим ножом против него. Глупый Чжуонь, который всегда полагал, что у омеги знатных кровей не может быть поставлен удар. Глупый Чжуонь, который даже и подумать не мог, что слабый пол точно осведомлён, куда нужно бить лезвием насмерть. С другой стороны, ему и невдомёк было, что Юнги всегда жаждал войны. Он знал, что Юнги всегда жаждал крови на своих тонких руках. Не догадывался, что Юнги всегда жаждал признания в глазах всех окружающих. Не мог даже помыслить, что Юнги жаждал того, чтобы его уважали, но во всем этом огромнейшем мире лишь только Кёнги просто жаждал Юнги, и это всё, что ему было нужно от этой отвратительной жизни. И когда Юнги босым бежит прочь без оглядки, весь в крови и по ночным коридорам, стараясь совсем не шуметь, ему в сердце абсолютно легко — но это пока. Когда Юнги незамеченным пересекает дворцовый сад, что кичится незабываемой роскошью, остерегаясь путей ночной стражи, ему хочется смеяться от счастья — но это лишь временно. Когда он, наплевав на красивые вещи, животом пролезает через пробитое им во время одинокой тоскливой прогулки гнилое деревянное основание высокого, метра три высотой, забора, ему хочется рыдать от облегчения — но это, конечно же, временно, потому что он молод, у него за спиной ничего, а впереди — долгий путь, полный сложностей, который предстоит проделать на своих двоих, потому что ему никто не поможет. Путь домой. За возмездием для того, чьё сердце вторым бьётся под рёбрами.***
— Тебе нужно будет покинуть меня, мой добрый друг, — в один из дней говорит вдруг Император, кладя наложнику руки на плечи и внимательно заглядывая прямо в глаза. — Спасибо тебе, что ты был со мной всё это время, но настало время расстаться. Я освобождаю тебя от своей тирании. Возьми эти деньги, возьми любой паланкин, десяток солдат и возвращайся на родину, начни свою жизнь заново. Здесь предостаточно, я ещё нагружу людей приданым — с таким холостым ты наверняка не останешься. Чимин... не удивлён, по нему это видно, как день: лишь только кивает, понимая, к чему этот жест, и даже не шмыгает носом — они долгое время находились вдвоём в напряжении, а Кёнги все эти дни будто прислушивался к, как он повторяет всегда, второму, что бьётся под рёбрами, слушая каждый стук, ощущая и будто стараясь прочувствовать того, кого не видел уже столько мучительных лет. — Я понимаю, — не спорит. — Надеюсь, эту клятву Вы точно не сдержите, мой Император, — и улыбается мягко. — В любом случае, не хочу, чтобы у вас двоих всё так заканчивалось: вы эту любовь свою заслужили, вы её выстрадали. Ваш брат силён и неглуп, он понимает, что всё это время Вы знали, кто таков Воздушный Дракон и чем он занимается. — А сейчас он резко затих, — столь же мягко улыбается ему альфа в ответ. — А это значит одно. — Он идёт с отмщением, и имя ему — легион, — кивает отныне совсем не наложник. — Но надеюсь, что даст осечку. Что бы ни думали Вы, я до конца буду надеяться, что этой истории суждено быть со счастливым концом, — и, протянув руку, гладит негромко смеющегося Кёнги прямо по скуле широкой, чтоб прошептать: — Я надеюсь, что он даст шанс Вам, мой Император. Надеюсь, что у вас двоих всё образуется. В конце концов, теперь в этой стране закон — Вы, и только Вам решать, что верно, а что — нет, разве не так? И на этом прощаются. Просто и смазано: Чимин только изображает поклон, влажно сверкая глазами и шепча негромко: «Удачи», и в окружении стражи покидает Дворец уже затемно, оставляя своего повелителя замереть на балконе псом верным — ждать, когда же придёт за ним тот, кто в ярости своей сравним с тысячей войск. Тот, кто копил обиду и ненависть так долго и бережно, что теперь разрушителен в ней. Когда солнце заходит, всё вокруг становится безумно загадочным, с виртуозным отпечатком теней. Густые и тёмные, они скрывают в себе всё то, что человек когда-либо боялся или, возможно, страшился принять, будто то его худший кошмар или же какой-то порок, за который люди вокруг ему спасибо не скажут. Все боятся темноты так, словно в неизвестности есть что-то непременно плохое — неожиданность, убийство или же просто кровь, чёрт его знает, но мало кто даже может помыслить о том, что темнота — это своего рода спасение, она кутает, скрывает тебя от ненужных косых взглядов. Ты закрыт за её плотным заслоном, он тебя защищает, греет и позволяет сделать всё, что ты хочешь. В темноту можно сбежать, в темноту можно погрузиться до самой макушки, побыть, наконец, одиноким, в конце концов — просто предаться меланхолии, вялым мыслям и замереть статуей, глядя на звёздное небо. Воздух немного прохладный сегодня. А ещё ветерок, лёгкий и нежный, доносит аромат цветущих деревьев в саду. В такую погоду дышится как никогда хорошо, а обилие красок вокруг всегда заставляет немного грустить, вспоминая самое счастливое время, когда всё было легче и проще, когда боль невыносимой и бесконечной тоски грудь не терзала. — Помнишь, как мы с тобой обещали друг другу, что навсегда будем вместе и никогда не расстанемся? Лёгкий сквозняк, нежно касаясь лица, унесёт прочь всякую боль, все слова, что прорвались наружу в тишину, нарушаемую, пожалуй, лишь только стрекотнёй громких цикад. Он стоит, готовый рассыпаться, как всегда рассыпается в темноте на этом самом балконе, но почему-то становится на мгновение легче — можно вдохнуть. Такой сильный обычно — он и сейчас несгибаемый, — просто иногда хочется прикрыть устало глаза, чтобы вспомнить нежность черт кого-то невыносимо любимого, постараться снова почувствовать запах, уже полустёртый, почти что забытый, осевший на сердце почти невесомым остатком. Он не музыкант, не поэт, но именно так оно ощущается. Тонким слоем, что облепил внутри всё, и никуда не уходит, не исчезает — если б случилось, наконец-то, обратное, было бы намного, чёрт возьми, легче. — Где ты сейчас? — цикады всё ещё поют свои вечные песни, громкие, но успокаивающие — наверное, это покажется странным, но они действительно будто бы убаюкивают, слегка расслабляют после шумного дня, проведённого среди людей и в делах по самые уши. — И когда придёшь убить меня? А, Юнги? Лёгкий сквозняк, нежно касаясь лица, унесёт прочь всякую боль. Понесёт по холмам, по горам, к небу подымет, чтоб её разорвало где-то там, так высоко, что обратно не вернётся к ним вниз. Но старые глубокие шрамы даже время не вылечит, а он, чувствуя по щекам всё-таки внезапную влагу, позволяет себе этой ночью рассыпаться. Раз. Один только раз. Ведь он наконец-то грядёт. И имя ему — легион.
