Звёздная пыль

Алине двенадцать. Каша в её тарелке липкая и невкусная, а слишком тугие косички стягивают кожу головы так, что, кажется, ещё секунда и отпадут, двумя тонкими змейками стекая между лопаток. Она хмуро ковыряет ложкой в овсянке и незаметно старается помассировать затылок, пальцами оттягивая ленту. Знает, что если заметят, то наругают. Вот, мол, Старкова, воспитательница старалась, плела, а ты все испортила!.. Алина только усерднее трёт волосы и клянётся себе, что когда вырастет, то никому больше не позволит их трогать.

***

Алине пятнадцать. Мал с его дурацкой-слишком-красивой улыбкой дёргает её за за длинный хвост и хмыкает: — Ну ты и растрёпа!.. — А ты дурак, — Алина по-детски язык ему показывает и широким шагом уходит в дом. Там она почти забегает в комнату девочек, достаёт из-под матраца крошечное мутное зеркальце и, пальцы растопырив, пытается пригладить непослушные пряди. Но те упорно топорщатся во все стороны, завитками в глаза лезут, и Алина чуть не плачет. Малу нравятся девочки с аккуратными прическами, волосами, на шёлк похожими, а её, Алины, совсем не такие. Жёсткие, волнистые, непослушные и заплетать она их совсем не умеет. Подхватывает лентой с утра, узлом перетягивает и идёт по Малу сохнуть, как дура последняя. Вся несуразная, хилая, с фигурой плоской, как доска для стирки, с бледной кожей и волосами этими дурацкими — Алина сама себя всерьёз не воспринимает. Не рыдает, конечно, хотя обидно безумно: все девчонки её возраста в Керамзине уже оперяются, где надо круглеют, из угловато-неловких становятся плавными и со взглядами тягучими будто патока. Алина же больше на кусок смолы похожа, с острыми гранями, которую только пожевать и выплюнуть. «Ну и святые с этими волосами!», — думает Старкова, в последний раз ленту агрессивно сдергивая, слабую кривую косичку заплетая и через плечо перекидывая. Волосы свои она Малу больше трогать не позволяет, а за «растрепу» в плечо кулаком бьёт и сама же краснеет, когда эту руку Оретцев легко перехватывает.

***

Алине сто два года. Первый её век пролетает кометой, кажется, будто бы ещё вчера ей было семнадцать, пыльная форма картографа колет шею, а перед глазами огромный ужасающий Каньон. Но Алине уже век, движения её плавные, в глазах мудрость, а чёрный кафтан, золотой нитью расшитый, контрастирует с ослепительно-белыми волосами. Их Алина по-прежнему не любит, как ниточка за рукав этот факт цепляется за её старую жизнь, возвращая в прошлое. Сила наделила её красотой, тягучей грацией, здоровьем, но внутри есть ещё место для упрямой девчонки-картографа. И она, чуть губы скривив, волосы пытается в косу собрать, но плести их так и не научилась спустя почти сто лет. — Позволь мне. Чужие ладони белую копну аккуратно с плеча убирают, а тонкие пальцы проворно пряди отделяют, сплетая их между собой. Алина молча смотрит в отражение, а уголки губ неминуемо вверх ползут. Вот он, Чёрный Еретик, Дарклинг, Александр Морозов, Беззвездный Святой — увлечённо плетет косичку своей Сол Королеве, будто нет в мире занятия, которое его могло бы увлечь сильнее. — Иногда мне кажется, что ты со мной лишь ради волос, — тихо смеётся она, не подавая вида, когда его прохладные пальцы будто невзначай ее шеи касаются и мурашки вызывают. — Что же будет, если я их отстригу? Ответа не следует, но Алина чувствует, как её легко за почти заплетенную косу дёргают и к себе притягивают. В отражении они единым целым выглядят, оба в чёрном, только золотые всполохи на её кафтане на свету переливаются, разбавляя общий мрак. — Не лишай меня этого удовольствия, — бархатный шепот на выдохе касается её уха, и Алина почти глаза прикрывает, но сдерживается, отказываясь признавать всю его власть. — В твоих волосах запуталась звёздная пыль, моя королева. Его слова тихие, но Алина все равно чувствует, как сердце свой бег ускоряет. Сама она не видит ничего красивого в белых прядях, будто на солнце выгоревших, но ей и не надо. И любить их ей не надо, Дарклинг берет эту обязанность на себя, выполняя со всей свойственной ему педантичностью:

когда после ванной распутывает мокрые пряди, каждую отдельно полотенцем промокая, когда оттягивает их, оставляя обжигающие поцелуи от ключиц до подбородка, когда мазнув губами по её влажному от пота виску, предупредительно их с подушки убирает, прежде чем ложится рядом, когда по-мальчишечьи беспечно пускает змеек из тьмы между локонами, путая их, пока Алина книгу читает или рисует, когда возложив диадему на голову своей королевы, мягко их за уши ей убирает, ладони на скулы Алине кладёт и губами лба касается, в жесте куда более личном, чем все ночи, проведённые вместе.

Где-то внутри топает ногами двенадцатилетняя сирота из Керамзина с тугими косичками на затылке, брови хмуря: «Ты обещала, что никому касаться их не позволишь!» Но Алина беззвучно обещает ей, что однажды и в её волосах запутается звёздная пыль и чувствует, как прохладные пальцы вплетают черную ленту ей в волосы.