Зеркала бьются

Я хочу рассказать Рыжей правду. Смотрю снизу вверх на её лицо и... начинаю очередную сказку. Не потому что боюсь столкнуться с непониманием, а потому что просто боюсь. Есть выражение – «слова застряли в горле». Так вот, я эти слова сейчас ощущаю. Они не острые, как рыбные кости, они — скомканный воздух, мешающий нормально дышать. И то, что я говорю, напоминает литературную обработку действительности. Всё было по-другому. В доме, который я назвал Мёртвым, я пробыл не тридцать дней, а тридцать минут. В том самом вестибюле с попугаями, клевавшими пластмассовые цветы. Как их заметил, сам не понимаю. Наверно, клетка висела напротив меня, и я искал, за что бы зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть в чужие глаза. Хотелось удержаться. Так хотелось, что я сам не понял, как оторвал хлястик на рукаве её пальто, тут же перехватив холодные пальцы. — Мама, не оставляй меня здесь... Наверно, если бы я сказал это три года назад, когда мы только приехали в Дом, она бы не отпустила меня. Не знаю, сколько она заплатила, но в психушку я не лёг. Про таксиста и его «несносных детей» я не выдумал. Он катал нас по городу до темноты, чтобы наши соседи не увидели моего возвращения. Мать стыдилась меня и говорила об этом прямо. Она вообще очень любит правду, но только не в разговорах с чужими. Чужим она расскажет такие сказки, которых я никогда не придумаю. Я же наоборот. Первому встречному могу выложить всё, в чём не всегда признаюсь себе, а с близкими — ком в горле. Так я оказался в настоящем Мёртвом доме — в доме матери. Мёртвом, потому что в нём не было ни одной лишней вещи и за три года ничего не сдвинулось с места, не поменяло своего положения. Даже чашка на столе стояла та же самая, строго в углу. И конфеты «Маска» в вазе. Я пожалел, что перед отъездом не пересчитал их. Думаю, даже количество не изменилось, хотя было понятно, что конфеты свежие. Изменилось только одно: не стало моих фотографий. – Не могу ничего делать, когда ты на меня смотришь, – призналась мать. Меня тогда это никак не тронуло, хотя и слегка удивило. В Доме всем кажется, что я приехал прямо из замка с башнями. Нет. В этом замке всего три комнаты, и одну занимают зеркала — рабочее место матери. О таких, как она, говорят: «Дизайнер от бога». Когда я сижу рядом с ней, чувствую себя сувенирной игрушкой, которую шили-шили, потратили кучу времени, ниток, ткани, а получилось совсем не то, что хотелось. И теперь – не подарить, не выбросить. Она сувенирные игрушки делает иногда… Что-то вроде хобби. Её новый муж (я даже отчимом стесняюсь его назвать, хотя они поженились) только уехал на вахту. До утра я лежал на своём диване в проходной комнате, уткнувшись в колени матери. Когда я снял с дивана покрывало, увидел простынь, на какой спал до отъезда. И возникло ощущение, что моего возвращения тут ждали. Это ощущение длилось всю ночь. Мы плакали, вспоминая, что было десять лет назад. В Доме я всегда старался держаться, не показывать слёз, даже когда больно. Сдался всего пару раз, но мне до сих пор за это стыдно. Мать была единственным человеком, с которым мне хотелось плакать. Иногда она это ценила. В такие моменты я понимал: меня любят. По-своему, по-детски, но не как игрушку. Я завидую тем, кто не знал никогда материнской любви. Лучше совсем не знать, чем постепенно терять всё. Началось уже утром. Если незнакомый человек посмотрит на неё, то никогда не догадается, что она может говорить так: — У тебя вся одежда провоняла сигаретами! Где же ты кулон потерял? Под наркотиками был? Это тебя там научили так разговаривать? Оброс, как девка. На тебя без слёз ни одна девушка не посмотрит. Давай, разбей что-нибудь! Папин характер. Ты меня убьёшь когда-нибудь… Последнее — на полном серьёзе. Она действительно думала, что я способен её убить. Несколько дней я, не переставая, рыдал, уткнувшись в свою старую подушку. Она не была пришита к матрасу, но мне было страшно обнять её и даже положить под неё руки. Страх шёл из детства, почему-то мне тогда казалось: под этой подушкой свернулась клубком змея. И, увидев вышитую змейку на уголке наволочки, я подумал, что она может быть всё ещё там. И накрыл подушку простынёй, чтобы змея не выбралась. А потом выпил двойную дозу таблеток, прописанных врачом. Просто, чтобы успокоиться. Это почти как алкогольное опьянение. Комната ходит вокруг, а мать кричит: «Пей воду. Нужно промыть желудок. Совсем с ума сошёл?» Весь следующий день я спал. Открывал глаза, видел пляшущие стены и проваливался в пустоту снова. Таблетки мать или спрятала, или выкинула. В общем, отказалась мне их давать, боясь, что я каким-то необъяснимым образом их потом найду и покончу с собой. На работу она уходила опухшая и заплаканная, тщетно пытаясь спрятать последствия наших разговоров за ярким макияжем. Я же несколько часов мог спокойно дышать и даже курить во дворе. Правда, сигарет, привезённых из Дома, хватило ненадолго. Однажды во время перерыва она мне позвонила. Вышел очередной скандал из-за моей внешности. – Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Проститутку, которую каждую ночь таскают за волосы. Возможно, кто-то в состоянии выдержать такие слова и не разбить телефон об пол. Я нет. Я видел целую комнату психов. Они рвали на себе волосы ножницами для раскройки и смотрели на меня из зеркал моей матери её же глазами. В их взглядах были вся жалость, разочарование, презрение, которые она ко мне испытывала. А ещё в них было моё собственное безумие. Зеркала бьются. Но, если бы я разбил в той комнате хоть одно, безобразное отражение вышло и убило бы меня на месте. Так я и сидел между десятком своих сумасшедших копий, пока мать, вернувшись с работы, ни вывезла меня оттуда, крича, что зря не оставила меня в психушке. А вечером того же дня с вахты приехал её муж. Он был моложе матери лет на семь, хотя эта разница совершенно не бросалась в глаза. О таких говорят, что они напоминают породистых бычков. И, глядя на него, я понимал — вот так должен выглядеть настоящий мужчина в её представлении: под два метра ростом, накаченный, с модной короткой стрижкой, мордой кирпичом и внутренней силой. Такой — раздавит и не заметит. И я понимал, что мне просто никогда таким не стать. Говорил он мало, наверно, чтобы казаться умнее. Ко мне относился, как к разбитому зеркалу в дорогой раме — выбросить жалко, поэтому лучше спрятать в кладовку подальше от глаз. И я чувствовал, как ему страшно находиться со мной в одной комнате. Подрались мы с ним не сразу – только на второй день, когда я довёл мать до очередной истерики, заявив, что не собираюсь бросать курить. Он начал говорить, что сигарета не придаёт мне мужества и я всё равно останусь мажористым подростком. Мы больше не сказали друг другу ни слова, после того, как я зарядил ему в нос, а он сжал мои руки так, что мне ещё неделю пришлось любоваться на синие браслеты. Мы бы, наверно, поубивали друг друга. Но, как только я ударил его лбом в подбородок, мать закричала, и он ушёл в другую комнату. На следующий день приехал Ральф. Не знаю, что он подумал, увидев мою причёску и синяки на запястьях, но с матерью он говорил долго. Потом она вошла в комнату и спросила: — Ты хочешь уехать обратно? — Да. Она снова заплакала, словно только сейчас осознала, что больше ничего не будет. Никаких нормальных отношений. До этого в глубине души она, видно, надеялась, что я перерасту, что после выпуска снова приеду к ней и всё будет, как раньше. До того, как её тряпичный эльф сказал ей своё первое «нет», позволил себе не согласиться с её мнением и заявил, что будет отпускать волосы. – Можно я заберу свою фотографию? – Что ты у меня спрашиваешь? Они же твои. В ящике я нашёл снимок трёхлетней давности, сделанный за несколько дней до… – Знаю, что ты запомнишь меня таким. Мне бы этого не хотелось, – говорил я ей, разглядывая фото. – Обычно ты мне снишься совсем маленьким. В детстве ты меня любил… Я хотел рассказать Рыжей правду…