sweatpants

      — Сколько будет двадцать семь плюс четыре?       — Тридцать один!       — Спасибо, тетя Бог!       Канзаки заваливается с подоконника обратно в сырой школьный туалет, и Канао с хлопком закрывает оконную фрамугу.       Здесь серо, грязно и немного пахнет хлоркой. Под раковину закатилась помада, которой малолетние оккультисты собирались чертить пентаграмму и устраивать шабаш во славу Сатане до того, как Аой разогнала их перед приходом подруги.       Цуюри всучивает ей в руки телефон, через секунду закрываясь в кабинке. Канзаки придирчиво рассматривает себя в зеркале, поправляя синие заколки-бабочки на бубликах. А потом чертит по блестящей поверхности ярко-красным огромными буквами «Слушай батю и метал!».       Надпись выходит слегка сплющенной, и буквы больше похожи на крик. Девушка морщится, вспоминая вечно орущего истеричку-Зенитсу. Голова в ответ болит, всё ещё не отойдя от только что закончившейся алгебры.       — Танджиро, нам пиздец! Ты понимаешь, Танджиро? Нам просто пиздец! — верещал он, тряся товарища за грудки, а у того на лице капсом шрифта TimesNewRoman было написано «Помогите!».       А потом Агатсума размазывал сопли над тригонометрическим Армагеддоном в контрольной работе и достаточно громко — чтобы можно было расслышать на первой парте, но не за учительским столом — причитал:       — Блять, да почему же ты такое сложное-то!       Хотелось дать ему леща и оттащить за ухо: «Да чего ты опять разорался? Ничего ещё не случилось, дебил!». Или швырнуть ему в лицо учебник, встав посреди ошарашенного класса со словами: «Завали ебало!». Или… можно было прописать Агатсуме в табло гипсовым бюстом Пушкина.       Но нельзя. Нельзя.       Она же милая девочка-отличница.       — Дальше физкультура, — говорит Канао, со спокойствием буддистов рассматривая художества на зеркале и пририсовывая в самом нижнем уголке инициалы Курта Кобейна. Вот уж кто из них не доживёт до тридцати. — Пойдёшь?       На этом вопросе Канзаки застывает, обрабатывая информацию, и внезапно вспоминает о том, что у неё нет сменных штанов.       А вот кроссовки, сука, есть.       — Да, — отвечает она, кивая головой на только что придуманное решение проблемы. — Да, иди вперёд. Я догоню.       На стене возле кабинета географии висит выцветшая надпись: «Дальше Бога нет, только Ирина Васильевна», а над ней скорбно сидит прибитая гвоздём засохшая муха.       Третий этаж встречает Аой лёгким гулом, заёбанными лицами и закрытыми дверьми учительского туалета, которыми не пользовались по назначению с восьмидесятых прошлого века. Рядом, не решаясь войти, стоит местная девочка-садако Томоэ с ведром белой от мела воды в руках. В комнате слышится надменный девичий смех и мальчишеская ругань.       — Ебанёт? — доносится из-за двери.       — Не должно! — вторят ему и что-то очень громко взрывается.       Дверь открывается с ноги и издаёт громкое «Бац, нахуй!» на весь застывший в напряжении этаж. Ученики за углом побыстрее ретируются в более безопасное предметное крыло, пока Аой обливает водой незадачливых пиротехников и расползающееся по кафелю пламя с абсолютным спокойствием на лице.       Ничего нового.       — Разойдитесь, девочки, — хмыкает Даки из дальнего угла. Объяснений не нужно: девочки-сучки стратегически освобождают ей проход, памятуя, чем закончилась их последняя встреча. — Перекуришь с нами, Кан-сан? — Умэ протягивает ей пару сигарет Парламент, приминая задравшуюся юбку.       — Нет, — отвечает Аой, однако подарок забирает из цепких пальцев с ярким маникюром. — Откажусь. Ты знаешь, где шляется этот болван?       Девушка поджимает губы, нервно теребит концы осветлённых волос, и её четкие брови сходятся в хмурой складке. Красные тени акцентируют внимание на стремительно темнеющих глазах.       Что-то случилось. Что-то, что ей не понравится.       — В кабинете, — тянет Даки. — Получает выговор за то, что подрался с дагэ. Мой идиот вытащил заточку, а зашухерить никто не успел. Хрен знает, почему так произошло, но учителя еле успели всех разнять. Никогда не видела Томиоку-сенсея таким… — говорящую передёргивает, — сердитым.       Аой принимает это к сведению, когда застывает в дверях кабинета. Хашибира — жив, и, слава Ками, — развалившись сидит на стуле в окровавленной, слегка помятой рубашке и закрывает разбитую губу носовым платком с синими бабочками. Ребята вокруг суетятся, травят какие-то шутки. Иноске, заметив её, энергично машет свободной рукой.       — Как жизнь, Танзаки?       — Хорошо, — спокойно отвечает она и выставляет вперёд руку, готовясь заранее. — Штаны не одолжишь?       — Без базара! — серые потёртые треники прилетают точно в раскрытую ладонь.       Эпичный махыч всего их класса после уроков с матами и летающими партами Аой предпочитает пропустить, вместо этого сгоняв в Ашан за нулёвкой Оболонь с грейпфрутом, яблоками и туалетной бумагой, что удивляет жопу ласковым запахом персика. По пути отпинывая фанатика Руи, что активно зазывает всех желающих и не очень в свою подозрительную семейную секту, где действительно счастливым выглядит… никто.       Как любая порядочная девочка в отъезд родителей, Канзаки закидывает рюкзак в самый дальний угол, заваливается под пушистое одеяло с шоколадными кексами, включает «Острые козырьки» и мило болтает с мамой по телефону, рассказывая последние новости. С умалчиванием некоторых деталей.       В конце концов, она настолько в своем познании отличницы преисполнилась, что может сделать все письменные задания за два часа до понедельника, параграф прочитать прямо на уроке, а на перемене собрать целый ракетный двигатель на коленке из говна, карандашей и изоленты.       Поэтому у неё впереди незабываемые спокойные выходные в одиночестве с плейлистом slowed песен.       Только утро субботы у Аой начинается в пять и не с кофе.       Даже не с будильника.       — Кан-сан! Спасите нас, Кан-сан! — верещит в трубке полицейский местного участка. — Новенький притащил Хашибиру с компанией и кинул в обезьянник! Мы все умрём, Кан-сан!       — Эй! — слышится грохот и незнакомый голос почти шипит. — Я спас его от ужасной участи быть бесславно закопанным в детской песочнице под зонтиком-мухомором вместе с кошачьим дерьмом!       — Завалитесь! Сабито, какого хуя ты?.. — связь обрывается с диким писком, из-за которого Аой отодвигает телефон подальше от уха.       Жизнь перестаёт быть томной.       На улице уже светло, но всё ещё по-весеннему сыро и прохладно. Солнце не до конца взошло, поэтому девятиэтажки стоят в мглистой текучей дымке. Канзаки ёжится, плотнее запахивая спортивную кофту. Серые вытертые треники не греют совсем, тепло только у шеи из-за растрёпанных волос, и идея остаться одетой в домашнюю майку уже не кажется такой хорошей.       — Ты мне должен, Иноске, — рычит девушка, пробегая по спящим дворам. — По самый гроб своей чёртовой жизни должен будешь…       Под одним из свежевыкрашенных подъездов начинается кипиш.       — Между нами всё кончено! — кричит женщина с балкона. — Уходи! И вещи свои забирай!       На голову седому мужику, которого, очевидно, выставили за дверь в одних синеньких трусах со Спанч Бобом, падают розовые пушистые тапочки. И только после слов: «Макино, подожди! Я правда могу всё объяснить!», — Аой признаёт в нём местного ловеласа, дядю Тенгена, что крутил шашли сразу с тремя молоденькими красавицами.       Видать, докрутился.       Вылетевший из окна фикус громко разбивается от асфальт.       В полицейском участке абсурдно шумно и смешно, будто в старом советском анекдоте.       Аой здесь уже как родная.       — Сабито, спрошу ещё раз! Какого хуя ты не послушал напарника и полез к этим идиотам? — рычит начальник Санеми на рыжеволосого парня.       — Они нарушали общественный порядок! — гигантский шрам на пол щеки последнего опасно натягивается при злом оскале.       — Просто идя домой с магазина?!       За почти дракой с криком, улюлюканьем и овациями наблюдают заключённые. Иноске и Ко едва не выламывают прутья решётки от переизбытка эмоций. Остальные полицейские, не считая заснувших в углу после смены дежурных, одетые в чёрную форму и играющие в тотализатор на погоны, выглядят весьма нелепо возле застывшего у стола Геньи. Мальчишка, выряженный в кислотно-зелёный комбинезон, отсчитывает время.       — Десять секунд до возможной победы Обанай-сана, — констатирует ребёнок.       — Деньги на бочку, — говорит Аой и ловит прилетевшую под ноги связку ключей, — а ещё процент с победы, пожалуйста, Игуро-сан.       Тот только хмыкает, вознося мольбы благодарности Небесам.       Двадцать четыре минуты и пятьдесят семь секунд Ада в обществе Хашибиры Иноске.       Заканчиваются.       — Кан-сан, здрасьте! — говорит ей мальчишка из банды. — А мы думали, что вы не придёте.       — Чё ты мелешь! — толкают его в спину. — Совсем берега попутал?! Ты вообще в курсах на кого батон крошишь?       — Йо, Канзаки! — лезет к ней Хашибира, повиснув на решётке. — Вытащишь нас из этого отстойника по-братски?       — А когда было не по-братски? — отвечает она степенно и проворачивает ключ в замке.       Бесполезно.       Иноске же не идиот. Вот совсем, ни капельки. Он отлично знает, что «не по-братски» Аой вытаскивает его уже год третий. Но он совершенно не против.       Потому что поступает так же.       — Подождите! — прерывает их милое воссоединение рыжий новенький. — То ли я долбанутый, то ли лыжи не едут. Почему мы отдаём этих хулиганов простой девчонке?       — Кан-сан тебе не простая девчонка, сосунок! — отвешивает ему подзатыльник Шинадзугава-старший. — Прояви должное уважение к той, что может держать местное чудовище за шкирку!       Слушать дальнейшие бредни маразматиков Канзаки желанием не горит, потому раздает ко божественных пендюлей по ускорению пути в сторону дома, а потом обращается ко второму адекватному в этом месте человеку — Токито Муичиро.       — Что они натворили?       — М… — тянет парень подбирая слова. — Шли с магазина в не детское время без паспортов и других удостоверяющих личность документов, а также ввязались в спор с Аказой, перебудив половину района. Выстрелами из травмата.       — О чём хоть спорили?       — О женщинах.       Девушка надменно хмыкает, стирая с лица Иноске довольную улыбку.       Сабито приходится подбирать с пола свою челюсть, когда он видит как Кан-сан вытаскивает тщедушное тело из камеры на улицу. То самое, на усмирение которого ушло полчаса, вагон его нервов, три порванных пары наручников и почти откушенные пальцы на левой руке. А тут его просто и без сопротивления волокут.       За ухо.       Лучи становятся ярче, воздух нагревается, Канзаки без сожалений вступает в лужу. Они с Иноске садятся на облупившуюся лавочку между стройных берёз. В воздухе пахнет сыростью, озоном, костром, солнцем и зелёной сочной молодой травой.       У них на двоих одна бутылка нулёвки Оболонь — той самой, с грейпфрутом — и длинная история пока ещё или уже во всю жизнь. Остывшие домашние пирожки и запеканка с изюмом. Отличные на вкус. Самые-самые, что доводилось пробовать за последние три месяца.       Она всё ещё в его так по-гопнически отжатых серых трениках, а он улыбается, сидя плечом к плечу со своей душой.       Листья трепещут на ветру. Скоро лето.       И они вдвоём обязательно отпинают извращенца Доуму в подворотне, сходят с палатками к лесным озёрам, стырят с элеватора мешок зерна для кур, посидят возле костра на песчаном кряже, много-много раз искупаются в речке и, точно-точно, поцелуются.       Ведь Иноске же не идиот.       Совсем.       Ни капельки.       А что там за тёрки с Умэ-старшим она выяснит как-нибудь потом.