Что ты чувствуешь, Андрюша?

Очень душно. Жар обнимает мое лицо, застилает ясность глаз, я чувствую, как горю. Чувствую, как щеки зардели, а глаза так и смыкаются от горячего пота, спасая от кипучего ощущения, которое уже несколько раз настигало меня, что пришлось в первый антракт вымывать всю дрянь из-под век. Я уже попросил отменить последнюю десятиминутную возможность отдохнуть, чтобы поскорее удрать из этой затхлой комнаты. Никогда я еще не чувствовал такого отвращения к сцене. Вытерев лоб, я на секунду зажал глаза. Проверить. Темнота. Действительно темнота. Впервые за этот вечер. Каждый раз, закрывая глаза, я ощущал, искры под веками. Не видел, именно ощущал. Ощущал как било молниями по капиллярам. Сейчас темно. Очень темно. Странно. Никогда я еще не боялся так сильно нормального состояния своего тела. Я открыл глаза и осмотрел руки, но… Зрачки прошибало болью, я щурился, не мог сконцентрировать свой взгляд: голова болела от света ярких ламп. Боль растягивалась от глазниц до лба и охватывала нос. В таких случаях я всегда выключал свет, ложился на кровать и утыкался носом в подушку, и старался сразу заснуть. Не могу сказать, что боль на следующее утро проходила, но мне становилось легче. Освободив руки, я оттянул ворот костюма, который сжал меня, как в кровавых тисках, стягивая талию, если таковой ее можно назвать, сжимая спину, смыкая в грудине ребра. Я провел ладонью по жаркой груди. Это невозможно терпеть. Когда этот спектакль закончится? Прохладный воздух ударил по моей груди — мое тело постепенно начало охлаждаться, а в голову стали приходить ясные мысли. Я забыл, что такое настоящее солнце, пока был в Москве и колесил от одного пункта к другому. Каждый день шли проливные дожди. Но тут — в Прибалтике, какое-то невероятное явление в сравнении с моим городом. Друг мой, ты помнишь, хоть один солнечный день за этот август? — Ни единого. Кажется, что все тучи сгустились для этого дня, что наступил сегодня. Сплошные магнитные волны, по крайней мере, синоптики наобещали, но ни один московский ревматик не уступит горе-ученым, которые, дай бог, хоть предугадают, что завтрашний день вообще настанет, а мы не провалимся в кромешную тьму. Сегодня не твой день, Андрей. Видишь, как ты себя чувствуешь… А что ты чувствуешь, Андрюша? Разве это не то облегчение после долгой пробежки? Разве это не похоже на снятие стресса в теплой ванне после тяжелого дня? Разве это не тот самый день, когда неизлечимо больной чувствует легкость перед «своим» днем? Разве это не то ощущение, когда ты… Когда ты покидаешь свое тело? Когда ты жадно глотаешь воздух, как воду, падаешь без сил, поднимаешь глаза и мгновенно засыпаешь? Это ли? Я глубоко вздохнул. Меня утомляют демагогии. Меня утомляют замудренные разговоры, которые в данный момент совершенно мне не нужны. — Тебя это утомляет только потому, что ты не можешь слышать правду. Ты не можешь понять, что нельзя так издеваться над собой. Что это твои последние минуты. И этого ты понять тоже не хочешь. Мне бы сейчас лечь на диван с приятным ощущением расслабления мышц. Когда позвоночник больше не напряжен в состоянии поддержания всего тела, когда мышцы больше не напрягаются в двигательной деятельности. Когда голова постепенно проваливается в пуховую подушку, а глаза медленно закрываются. Когда ты еще тянешь эту нить бодрости, боясь заснуть, боясь, что ты зазря проведешь время, хотя мог и заняться чем-то полезным, хотя мог и лишний раз о небытие подумать. Но как только ты начинаешь думать о чем-то серьезном, или пытаешься, ты проваливаешься в глубокий сон, когда последние движущиеся мышцы на твоем лице мгновенно замирают, когда руки вяло, из положения ранее тобой принятого, опускаются на мягкое покрывало, когда дыхание соразмерно двум ударам секундной стрелки. Тогда начинаешь думать не ты, а твое подсознание, которое на протяжении всего твоего бодрствования скрывало свое «я». Тут и вскроется вся твоя сущность. Ты осознаешь, что что-то происходит в твоей голове. Что-то имеет голос в твоей черепной коробке. — я улыбнулся, мне это определение показалось забавным. — Диалоги? Но чьи? Ты услышишь чужие голоса, которые тебе что-то твердят, а ты и разобрать этого не хочешь. Причем, ты либо привыкаешь к этим голосам, либо ходишь по психбольницам и пьешь успокаивающие препараты, как видишь, я пока не больной и таблетки я не пью. — Я либо не услышал второй вопрос, либо просто не хотел на него отвечать. — А что за голоса? Не знаю. — Хотел ли я отвечать на этот вопрос? Нет, не хотел. Но как хочется рассказать о себе все, особенно в такие минуты. Ведь потом этого не узнает никто. И все будут валяться в догадках: «Да кто такой этот Миронов?». А я тут раз и расскажу! Только снова, почему-то, самому себе. Ведь каждый одинокий человек любит давать сам себе интервью. Что-то сам себе объяснять, оправдывать, заводить в тупик и снова выводить себя на основную дорожку. Это, такая себе, исповедь что ли. Это вроде и интересно, но никому кроме как самому себе. Это вроде и имеет свой вес, но никто с весами к тебе не ходит. — Есть голоса тех, которых я когда-то знал. Мама. Папа. Мой дедушка, жена, дети. А есть голоса, которые я не слышал. Точнее. Не помню. Мозг же не может воспроизводить что-то, чего никогда не видел. Тут и поднимутся все твои частные вопросы. Тут и выплывут из бездны холода сердца все твои страхи. И будешь ты нагой, как младенец. Только тот чище, а ты пытаешься, хоть и напрасно пытаешься, скрыть все свои пороки, обвиняя других людей в своих грехах. Вот вся твоя сущность… — Тебя это не пугает?.. — снова задал я себе вопрос. Я отвлекся, когда мой друг по спектаклю узнал о моем самочувствии. Он был очень обеспокоен. Вглядывался в мои глаза, держал меня за плечо, будто бы я сейчас упаду. Я правда, сейчас упаду, но понимать этого пока не хочу. Цепляюсь за последнее что-то живое в своем теле. — Не знаю. — короткое словосочетание, которое я произнес, которое так сильно резало по ушам, когда я просто не хотел что-то отвечать. Этот какой-то определенный способ добиться спокойствия, поверг моих сотоварищей по спектаклю. Я робкими рывками оглянулся назад. В шее свело какую-то мышцу, что привело к обозначению не особо приятного выражения лица. Вряд ли кто-то бы захотел после такого интересного явления хоть как-то продолжать со мной общение, но мои коллеги интеллигентно само ликвидировались, чтобы, как им казалось, не обрушить на себя шквал огульных эмоций. Я же, в свою очередь, решил воспользоваться догадливостью моих товарищей и ничем их не останавливал. Когда я вышел на сцену, захотелось убежать. Почему? Не знаю. Какая-то тревога появилась в груди. И эта тревожность очень отличалась о той, которую я обычно чувствую перед сценой за кулисами. Я оглянулся на своего товарища. Он до сих пор обо мне беспокоится? Да что ж это такое? Когда, правда, очень тяжело, вы же знаете, никто не обращает внимание. А когда ты можешь сам себя пережить — то почему-то все кругом пекутся о твоем здоровье. — Как правило, остальные люди чувствуют твое состояние лучше, чем ты сам. Я улыбнулся. Не могу сказать, что через силу, но это стоило моих усилий. Я снова почувствовал жар. Снова эта прозябающая головная боль. Меня очень странно покачнуло. Я схватился за декорацию и продолжил говорить. Может, давление? — Не успокаивай себя… Хорошо. Это тщетно, правда. Мой товарищ двинулся ко мне. Не по роли, друг, не по роли. Вернись на место. — пытался я ему сказать глазами. Конечно, он меня не послушал. С каждой секундой он был все ближе. А я все хуже и хуже проговаривал слова. А я все хуже и хуже видел. И чувствовал намного хуже. И боль стала совершенно другая. Такая пронизывающая, отдающая во все конечности, путающая язык и смещающая глаза к носу. А грудь все тяжелее и тяжелее поднималась, а ноги-то как не слушались. Как вспомню, сразу в дрожь бросает. И не артист я больше, и не педагог, и уж тем более не человек. Овощ. Простой овощ, который вот сейчас сварится. А я и думать в тот момент не мог и орать, и рыдать, и дышать. А самое страшное — жить. — Шура, голова болит… Сказал бы это человек, который чувствовал себя более менее нормально? Нет. Мне нужно было сказать что-то. Что-то краткое, бьющее, тревожное. Доиграл так доиграл. Подумал бы я, если бы сразу понял, что нет меня больше. Если бы сразу узнал чувство приближающейся смерти, если бы распробовал ее, эту смерть. И представлял, как буду потом играть с этим новым. мне уже понятным ощущением, как в последний раз… Как в этот последний раз. Я уже помнил только, как меня несли, а я сам себе задавал вопрос. — Умираю ли? Бешусь ли? А кто я? А где я? Умер… Навсегда… Больше не помню. Помню, что несли меня по темному коридору, а я сам у себя спрашивал, что я хоть сделал-то за жизнь… — И что сделал? Я улыбнулся: — Пускай судьба рассудит… — Пред этой красотою Всё — суета и дым… — но вот видишь, в ответ на эти строчки хором тебе будут отвечать твои почитатели. — Бродяга и задира Я обошёл полмира, — нет почитатели, а мои самые родные люди, запомни это, пожалуйста! — Ладно-ладно, а что насчет Фигаро, может бахнуть перед дьяволом? Пусть с ума сойдет в своем подземном царстве. — Нам до подземного царства идти целую жизнь, а пока мы в раю, так что радуйся. — Так уж тут не я радуюсь, а твои самые дорогие люди, они же хотят, чтобы с тобой было все хорошо. — Думаешь, а если… Его голос отдалялся. Он проходил к белому свету в прозрачном коридоре латвийской клиники. И никто его не видел, никто не чувствовал. И он наконец-то припомнил, что такое отдых.