Quiet Nights

Наконец-то в доме царила тишина, хотя последнее время в три часа ночи именно так и было. Лиам остался у Ви с Кевом, Карл до сих пор тусовался с той цыпочкой… по какой-то причине, а Дебби гуляла с Сэнди, в то время как Фрэнни мирно спала в своей кровати через коридор от них. Они согласились присматривать за ней, если смогут заполучить дом в свое распоряжение… но не по тем очевидным причинам, которые предполагали другие. Дело было не в сексе, однако, учитывая, что они занимались им по несколько раз в день во всех возможных местах, будь там люди или нет, было легко решить, что именно этого они и хотели. Но Йен просто хотел тишины. Он хотел, чтобы они могли спать или разговаривать без какой-либо семейной драмы, которая всегда их преследовала. В полном людьми доме единственное, чего никогда не получаешь — это тишину и уединение. И хотя, как правило, им не нужна была тишина, а уединение обеспечивалось тем, что они закрывали дверь и притворялись, будто других не существует, позволяя себе теряться друг в друге — сегодня все было по-другому. Терри был мертв. За все те годы, что Йен знал Микки, он без сомнения был уверен в двух вещах: Микки любил его всем сердцем и ненавидел Терри больше всего на свете. Всю свою юность они боялись его, боялись быть пойманными, боялись даже после того, как их поймали. Это был бесконечный цикл, который играл на повторе. Единственное, чего Микки когда-либо хотел — это освободиться от него, жить и любить, не оглядываясь через плечо в поисках надвигающейся тени ненависти. Иметь свободу быть тем, кем он был — мягким, любящим, добрым мужем, способным подарить больше любви, чем Йен мог себе представить много лет назад. Свободно петь в ванной, несмотря на то, что обоим медведь наступил на ухо. Просто быть свободным, во всех смыслах этого слова. И теперь Микки был свободен: Терри был мертв. Но он был в ужасном состоянии. Он был таким с тех пор, как это случилось два дня назад. Шок от всего этого изначально обрушился на них обоих, и сам Йен не верил в произошедшее до того момента, пока тело Терри не увезли. Это казалось настолько бессмысленной утратой: за все эти годы было столько способов, которыми он мог бы умереть, но в итоге отправился в мир иной с подачи праведной монахини, за которую поручился Йен. По мнению рыжего, ублюдок легко отделался, намного легче, чем заслуживал, и не было круга ада достаточно большого, чтобы вместить его задницу. После того, как шок прошел, Йен просто почувствовал облегчение от того, что все закончилось, что им не нужно тратить свое время впустую, заботясь о ком-то, кто пытался убить их несколько раз и был одержим тем, чтобы разрушить их счастье любой ценой. Он думал, что Микки будет чувствовать то же самое, учитывая его унизительные отношения с Терри. Но он не ожидал слез. Как и печаль, прогулки по аллее воспоминаний… ужасной, извращенной аллее воспоминаний, которые заставляли съеживаться. Последние два дня Микки казался совсем сломленным. Они поговорили о его ужасном детстве и занимались организацией похорон… огонь и бензин все еще считались похоронами. Как он сам и сказал, это все равно было лучше, чем Терри заслуживал. Йен выбросил бы его мертвую задницу в ближайшую канаву без второй мысли, но это было только его желание. Микки же настаивал на том, чтобы все шло так, как хотел Терри — коробка для Рейчел, открывшей глаза на многое, но не способной изменить прошлое… и он хотел, чтобы его кремировали, однако это было слишком дорого. Почти семьсот долларов только за то, чтобы сжечь труп? Нет, именно поэтому они с Микки сделали это сами. Терри получил желаемое, а им не пришлось выбрасывать свои с трудом заработанные деньги, чтобы сделать это, и не пришлось рисковать своей будущей квартирой ради него. Все закончилось. Теперь Микки был просто тихим и замкнутым. Ему не хотелось разговаривать, в то время как аппетит почти пропал. Все, что Йен любил в нем, его грубое поведение, его искрящийся характер… он не видел этого уже несколько дней. Когда брюнет спал, ему снились кошмары о том, что Терри делал с ним, с ними. Он просыпался в холодном поту, весь дрожа, и не хотел говорить об этом. Йен знал, каково это: когда Моника умерла, люди… даже его собственная семья не могли понять, почему он так сильно скучал по ней. Она была ничуть не лучше Терри, может быть, слегка, но не намного. Она никогда по-настоящему не расставалась с ними, и когда ее не стало, Йен скучал по ней больше всего на свете. Это не имело смысла, любовь к ней была неуместной, но она была настоящей, и он не мог этого изменить. Микки тоже не мог. Он любил этот жестокий кусок дерьма, несмотря ни на что. Было уже поздно, почти четыре часа утра, и они вместе лежали в постели. Вместе, но в то же время порознь. Йен не чувствовал его присутствия: Микки потерялся где-то в своих мыслях и чувствах, и рыжий не был уверен, что сможет достучаться до него. Он не знал, что сказать, чтобы исправить ситуацию; не знал, должен ли он проклинать Терри или солгать и сказать, что сожалеет о его потере. На это не было правильного ответа, поэтому они просто лежали в полной тишине, и только звук их ровного дыхания заполнял пустоту. Они лежали лицом к лицу, и хотя в комнате было темно, лунный свет пробивался сквозь дыру в одеяле, закрывавшем окно, позволяя Йену видеть лицо мужа, глаза которого были пустыми, темными и пустыми. — Чувствую себя так глупо. Йен замер. Он не ожидал, что брюнет ему что-нибудь скажет, и не хотел пугать его или, еще хуже, снова проебаться, сказав какую-нибудь хуйню, как в доме Рейчел. Это была катастрофа, из-за которой он выглядел идиотом. — Я ненавидел его, — Микки снова заговорил мягким голосом в темноте. — Я никогда никого по-настоящему не ненавидел, но я пиздец как ненавидел все, что касалось его. — Знаю, — Йен хотел прикоснуться к нему, но страх оказаться отвергнутым был слишком велик. Микки не часто говорил о своих чувствах, и меньше всего сейчас нуждался в доказательстве наличия аудитории. — Я тоже. — Но ты счастлив, что он умер. — Да, так и есть. Микки оторвал взгляд от пустого места на простынях, куда пялился все это время. — Я тоже рад, что его нет. — Ничего страшного, если это не так. — Но это так. Я счастлив, что он ушел. Кто-то должен был убить его еще много лет назад, я должен был. Голос Микки снова сорвался, и Йен не выдержал. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к нему, в то же время почти не касаясь. Его ладонь опустилась на руку мужа, которая была сжата в кулак, пока он вновь боролся с подступающими слезами. — После всего того дерьма, что он натворил… почему? — Микки сморгнул влагу с ресниц. — Почему я плачу по нему? Йен лишь сильнее сжал его руку. — А почему я плакал из-за Моники? Она заслуживала этого не больше, чем Терри. Я знаю, что Терри был хуже, но она так же творила ужасную хрень. И все же я плакал, когда она умерла, и я скучаю по ней. Я хотел, чтобы она была на нашей свадьбе, но в то же время знаю, что если бы она оказалась там, все было бы испорчено. Все прошло бы не так хорошо, как было. Впервые за несколько дней Микки улыбнулся. Теперь Йену хотелось плакать. Его до сих пор поражало, как счастье одного человека может так зависеть от счастья другого. Боль одного была болью другого — счастье, потеря, горе. В болезни и здравии, в хорошие времена и плохие… Йен все время чувствовал это. Он не был счастлив, если не был Микки. Когда Микки было больно, он тоже страдал. Он не смог бы чувствовать себя хорошо, если бы того же не чувствовал Микки. Вот почему он знал, что они могут пройти через это вместе, как и через все остальное, что жизнь подбрасывала им. Все их взлеты и падения, душевная и физическая боль. Они были сильнее всего этого. — Я начинаю вспоминать некоторые вещи о том времени, когда был маленьким. Всякое дерьмо, о котором я не знал до сих пор, — Микки вытер лицо об их общую подушку. — А может, я просто забыл. Это не было какой-то счастливой хренью: все было плохо, когда Терри находился рядом. Мы никогда не были счастливой семьей. Йен хотел кое-что сказать, что-то, что потенциально могло бы вызвать спор, поэтому он решил для начала спросить. — Могу я сказать тебе, что я думаю, без того, чтобы ты на меня злился? — Ну, ты можешь попробовать. Это было лучше, чем «нет», и Йен улыбнулся. — Думаю, что единственная причина, по которой ты скучаешь по нему, это то, что между вами осталось что-то незаконченное. У тебя никогда не было шанса причинить ему боль, как он причинил тебе, ты с ним не поквитался. Микки вздохнул и закрыл глаза. Йен воспринял это как знак продолжать. — Из-за того, что он был расистской задницей, у него никогда не было возможности гордиться тобой. Даже когда ты так много всего преодолел, — он сделал паузу, позволив словам дойти до них обоих, потому что ничто никогда не было более правдивым. Возмужание Микки было легендарным во всех отношениях. — Ему не нравилось, что ты был лучше, чем он. Что ты знаешь, чего хочешь, и не боишься получить это и сохранить. Ты не отступал, ты никогда не уступал ему, и он не мог контролировать твою жизнь. В этот момент Микки повернул запястье, и их ладони соприкоснулись. Йен смотрел, как их пальцы крепко переплетаются, и одно только это говорило так много, что слова были лишними. Ему нравилась их способность обретать связь одним прикосновением, одним взглядом, чего он никогда не испытывал ни с кем другим, и он знал, что Микки тоже. — Он пытался. — И он потерпел неудачу, — напомнил ему Йен. — Он сделал все, что мог, чтобы попытаться изменить тебя, но это не сработало. Он хотел, чтобы ты был несчастным и одиноким, как и он сам, чтобы таким образом его жизнь казалась лучше. Он не мог вынести, что ты был счастливее его и не меньшим мужчиной, когда все, чего он хотел, было отнято. У него не хватило духу быть с Рейчел. Он позволил кому-то другому решать его будущее, и это его погубило. Когда Микки ничего не сказал на это и не отстранился от его прикосновения, Йен подумал, что может помочь ему еще немного. Он передвинулся со своего места на краю кровати, просунул руку под подушку и притянул мужа к себе, позволив ногам переплестись вместе. На мгновение Микки оцепенел, но потом судорожно выдохнул и расслабился. Их ладони расцепились, и Микки сжал в кулаке футболку Йена, почти прижимая ее к своему лицу, в то время как рыжий обхватил его руками, пытаясь защитить от всего дерьма, с которым тот не мог бороться в одиночку. — Ты теперь превратился в доктора Фила? Йен усмехнулся, когда услышал этот игривый тон под слоем печали. Это был хороший знак. — Может, и так, никогда не знаешь. И ты так говоришь, потому что считаешь, что я прав. — Заткнись, — простонал Микки, уткнувшись лицом в грудь Йена, так что звук его голоса был приглушенным. — Меня тошнит от этого чувства, от того, что я плачу, как чертова девчонка. Это так отстойно. — Да, но гораздо легче все выплеснуть за раз. Чем дольше это будет храниться внутри, тем хуже ты будешь себя чувствовать и тем труднее будет обсуждать это. Я не собираюсь лгать и говорить, что мне жаль, что он умер, но мне жаль, что ты так себя чувствуешь. Хотел бы я остановить это. — Разговоры помогают, — признался Микки. — Может быть, это будет концом. Разговор действительно помог, Йен чувствовал это. Микки уже не был так напряжен, он расслабился. Все, что вертелось в его голове, было теперь как на ладони, давая Йену возможность высказать ему свои мысли и чувства, даже если это не имело смысла. Они были парой, командой, они могли справиться со всеми своими проблемами вместе. Разделить боль и любовь. Йен был просто счастлив, что они говорили. — У него не было возможности принять меня. Йен почувствовал, как его ярость треснула, раскололась прямо посередине. Заставить кого-то вроде Терри принять что-либо было пустой тратой времени, не говоря уже о том, чтобы принять сына-гея. Но принятие — это то, чего все хотят от того или иного человека, особенно от родителей. Их единственного родителя. И Микки хотел, чтобы Терри любил его, гордился им, давал ему все, чем он пренебрегал всю свою жизнь, но этого никогда не случилось бы, даже если бы ублюдок все еще был жив. — Единственный, кто должен действительно тебя принять — это ты сам, — Йен снова взял Микки за руку и провел большим пальцем по обручальному кольцу. — Ты так много трудился, чтобы стать тем, кто ты есть сейчас, быть счастливым, быть кем-то, о ком заботится вся моя семья. — Йен… — Они все заботятся о тебе, — он не дал ему закончить протест. Он должен был это сказать, и Микки должен был это услышать. — Ты получил признание, которого так ждал, Микки. От меня, от них, от себя самого. Да, они — заноза в заднице, но они — твоя семья, — при этих словах брюнет всхлипнул, не в силах больше сдерживаться, и Йен лишь крепче прижал его к себе. — Я твоя семья. И тебе не нужно ничего мне доказывать. Когда Микки отстранился, Йен понял, что зашел слишком далеко, и оттолкнул его. Рано или поздно это должно было случиться, когда разговор только начался. Микки не очень хорошо справлялся с чувствами, немного лучше, чем раньше, но это все еще было проблемой, а Йен слишком сильно давил. Поэтому он позволил Микки отстраниться, тут же увидев не только слезы, но и улыбку. Счастливую улыбку. — Микки… — Просто заткнись и поцелуй меня, — брюнет обхватил ладонями его лицо, слегка подтянувшись вверх, пока они не оказались на одном уровне. — Прежде чем я снова начну реветь. — Это я могу сделать, — Йен улыбнулся и поцеловал его. И тот был таким нежным, что у него заболело сердце. — Я так люблю тебя, Микки. Знаю, что это было нелегко, но оно того стоило. Микки улыбнулся ему, проведя рукой по раскрасневшейся щеке. — Я тоже тебя люблю, — он поцеловал его снова, потом еще и еще, пока легкие не стали болеть от нехватки воздуха. — Ты того стоил. Теперь он плакал так же, как и Микки. Слезы текли по его лицу, теперь, когда Микки набрался смелости сказать это. Это все еще было чем-то новым: Микки каждый день удивлял его тем, насколько он был полон любви, как открыто делился своими чувствами, позволяя им быть откровенными, настоящими и уязвимыми по отношению друг к другу, доверчивыми. Их самым большим достижением стало то, что они были вместе, были искренне счастливы и безумно влюблены.