Душа скорбей

Врач приходила преимущественно в выходные, и они с Сесилией много разговаривали. Сесилия не накладывала на это особые запреты, а потому Карлайл слушал почти каждый их разговор. И он словно заново узнавал девушку, в которую был так сильно влюблён уже почти два года. Разговоры заходили о самых разных вещах, и он знал почти обо всём, но знал по-другому ― как о фактах. Да, у Сесилии был парень, но с психиатром она копнула так глубоко. Карлайл понятия не имел, что этот Оскар Уолш до своей наркомании был тупым, но вполне милым парнем, который, по мнению Сесилии, был влюблён в неё. Конечно, в глазах Карлайла это его не оправдало, но только сейчас он подумал о том, что Свон не видела мир только в белых и чёрных тонах — она различала безумно много оттенков. Когда её попросили перечислить хорошие качества матери и сестры, Сесилия сделала это без проблем. И без таких же проблем она описала то, как видит их смерть от своих рук. Джексон тогда тоже был там — он привёз Бьянку на ночь, — и Карлайлу показалось, что он взял это на заметку. ― Как ты думаешь, ты сможешь убить их? ― в какой-то момент спросила психиатр, и оба вампира напряглись. По разным причинам. Сесилия не делала пауз. ― На самом деле, думаю, что нет, ― спокойно ответила она. У неё почти не случались истерики, если они не говорили о погибшем ребёнке. ― Я хочу этого всем сердцем, но не смогу сделать, какой бы ни была. Судя по всему, это было обещание не трогать двух ненавистных женщин и в бытие вампира. Джексон презрительно скривил губы, когда она это сказала, но Карлайл не понял, почему именно. Судя по всему, Мартелл верил, что, став вампиром, Сесилия их всё-таки убьёт. Смотря на все реакции Джексона на те или иные слова, Карлайл не мог не думать о том, что, несмотря на внешнюю отстранённость, Мартелл знал Сесилию куда лучше самого Карлайла. Были аспекты, в которые Сесилия не пускала Карлайла, и в большинство из них был посвящён Джексон. Более того, он был самым главным элементом в этих тайнах. Несмотря на то, что официально Карлайл сначала ухаживал за больными детьми, а потом сам заболел, вскоре отговорки закончились, и его вежливо попросили выйти на работу хотя бы до конца мая ― потом он мог законно уйти на длительный отпуск, поскольку несколько лет работал почти без отпуска, не считая однодневные отлучки в солнечные дни. Поэтому с Сесилией остался Джексон. Карлайл уговаривал себя не переживать. Джексон прекрасно знал, на что была способна Сесилия в своей депрессии ― возможно, даже знал лучше Карлайла. Он был более живым, он был настоящим ураганом и мог растормошить Сесилию. Но… но Карлайл слишком мало знал о том, что мог сделать Джексон. Какими именно способами он мог воздействовать на Сесилию? До чего он мог дойти? Но всё было вполне спокойно. Карлайл старался не названивать, чтобы не показывать недоверия или чего-то подобного, но Джексон сам отписывался ему. Сесилия позавтракала, Джексон мотивировал её разобрать украшения в шкатулках, чтобы что-то отдать Бьянке ― она любила сверкающие вещи. На завтрак Джексон заставил её съесть тарелку каши с фруктами, напоил ананасовым соком, а на обед даже умудрился впихнуть в неё тушёное филе барашка с черносливом. Когда Карлайл пришёл, Сесилия отмокала в ванне, наполненной густым вонючим раствором. Лицо и руки она намазала разными кремами. Она начистила, надраила, соскоблила и натёрла своё тело. За день Джексон заставил её двигаться больше, чем Карлайл за эти недели. Один раз Карлайл даже увидел, как Джексон общается с ней. Пока Каллен подбирал каждое слово, думал, прежде чем сказать, Мартелл себя этим не утруждал. Он был свободен, не привязан ни к чему, кроме Сесилии и Бьянки и цели удержать эти два смысла своей жизни любыми путями. Какими бы мерзкими, грязными и болезненными ни казались эти пути для других. Карлайл одевался, собираясь на работу, а Сесилия сидела и что-то вязала на пальцах, просто нестройный ряд из мягкой шерсти — Каллен не стал давать ей спицы, ― когда дверь, ведущая на задний двор, открылась, и Джексон вбежал по лестнице. Постучал по перилам, повторно возвещая о своём приходе. ― Я никого не застану голым, если войду? ― крикнул он из коридора. Сесилия слабо улыбнулась, но не оторвалась от своего занятия, продевая нитку в петлю. Длина получившейся верёвки уже подходила для того, чтобы обернуть вокруг тонкой шеи мисс Свон. Каллен понадеялся, что в любом случае Сесилия не станет это проверять. ― Пожалуйста, ― проговорил Каллен, и Мартелл зашёл. Первым делом он нашёл глазами Сесилию, живую, дышащую, даже что-то делающую. Джексон рухнул поперёк кровати, и Сесилия зашипела ― он упал прямо ей на ноги, но Карлайл видел, что вампир сгруппировался, и большая часть его веса не пришлась на хрупкие человеческие кости. Каким бы стремительным и резким он ни был, Джей делал всё, чтобы не причинить Сесилии боль. ― Всё ещё не пришла в себя, Свон? ― весело спросил Джексон. ― В Африке вон дети голодают, а ты тут сопли распускаешь. Иди займись спортом или уборкой. Карлайл замер на месте, в недоверии глядя на вампира. Было невозможным, что кто-то вроде Джексона сказал нечто такое Сесилии. В трёх предложениях он буквально собрал все те фразы, которые говорить людям в депрессии было катастрофически запрещено. Реакция Сесилия на них могла быть совершенно непредсказуемой, и это могло перечеркнуть всё то, что было наработано за всё время. Но, вопреки его ожиданиям, Сесилия даже слабо улыбнулась, хотя и не отвлеклась от своего занятия. ― Как только смогу встать с кровати, сразу побегу, Джей. Джексон улыбнулся ей, а потом обернулся на Карлайла, словно чувствуя, что ещё немного и его попытаются вышвырнуть отсюда. ― Я назвал это «Тест клишированности Джексона Мартелла». ― Когда я закончила лечение в прошлый раз, он стал сыпать мне всеми этими клишированными фразочками, проверяя реакцию, ― объяснила Сесилия. ― Перестаёт улыбаться ― дело плохо. ― Джексон хмыкнул и слегка изогнулся в позу мостика, доставая из кармана белую баночку с синей полоской. ― Смотри, что я тебе принёс. ― Сесилия скосила глаза на неё, взяла, поставив на тумбочку, и снова вернулась к своей петле, кивнув. ― Их нет в Форксе, я проехал почти до Колумбии. Фармацевты лишь виновато опускали глаза. ― Последние слова больше относились к Карлайлу, и тот понимающе кивнул. Он не мог оставить Сесилию надолго, а потому искал таблетки по интернету. Джексон, сгрузив на них Бьянку, своим шагом прошёлся по аптекам, в которые его посылал Карлайл, но в большинстве своём нужные антидепрессанты привозились под заказ. И ладно, если бы отстегнув лишнюю тысячу, его получили бы уже завтра, но самая короткая доставка значилась от двух недель. Но Джексон изловчился и нашёл где-то нужные препараты, закупил оптом почти двадцать упаковок. ― Я ушёл, ― оповестил Каллен, поцеловав Сесилию в губы. Свон услужливо подняла голову, но все понимали, что особого удовольствия она не испытывала — просто делала, что от неё ожидали, что должна была, по привычке. На несколько секунд взгляды Карлайла и Джексона пересеклись. Каллен чуть повёл головой, и Мартелл медленно кивнул, говоря, что понял. Карлайл спустился вниз. ― Бьянка ещё спит? ― спросил вампир, и Сесилия подняла на него глаза. Дочь была единственной, кому удавалось достучаться до сердца Свон, рядом с ней девушке становилось легче и проще. Смотря на неё, она будто вспоминала, для чего живёт. ― Спит, ― кивнула Сесилия и бросила быстрый взгляд на часы. ― Но скоро должна проснуться. Джексон кивнул. ― Пойду исполню роль хорошего члена нашей шведской семьи и провожу нашего благоверного на работу, ― чуть громче, чтобы Карлайл услышал, заявил Мартелл и слез с кровати. Сесилия хмыкнула. Мартелл бесшумно сбежал по лестнице, краем уха улавливая ровное дыхание малышки из комнаты, отданной специально ей. Бьянка обожала оказываться в новых местах, а, если дом был большой, она добросовестно всё исследовала и дотягивалась до всего, до чего ей разрешали. ― Поцеловать на прощание, любимый? ― усмехнулся вампир, останавливаясь рядом с Карлайлом. ― Не будем давать Сесилии лишний повод для ревности, ― заявил Каллен, поправляя рукава пиджака. ― Мне нужна будет твоя помощь и совет в одном деле. ― Сейчас? ― Я скажу сейчас, а ты подумай. Джексон кивнул, в ожидании уставившись на желтоглазого вампира. В комнате завозилась Бьянка и довольно громко позвала маму. Потом раздался топот детских ножек ― Бьянка соскочила с кровати и, насколько могла быстро, направилась по хорошо выученной дорожке в спальню к Сесилии и Карлайлу. Из-за того, что лестница находилась чуть в стороне, она не заметила двух разговаривающих вампиров, иначе бы с удовольствием воспользовалась возможностью подняться на второй этаж на руках. ― Мама! ― радостно позвала Бьянка, подходя к кровати и взбираясь на неё. Сесилия отложила вязание и потянулась к дочери, улыбнувшись. ― Доброе утро, моя радость, ― улыбнулась она, целуя малышку в пухлые щёки. Последние недели, вопреки тому, что вокруг неё почти все были в напряжение, Бьянка была абсолютно счастлива. Она регулярно видела свою маму, и та была в шаговой доступности. Ей было два года, и она была ужасно подвижной. Она прекрасно координировала свои движения, её походка была пусть иногда и торопливой, но уверенной, у неё была хорошо развита мелкая моторика. Она стремилась получить одобрение и восхищение взрослых, любила привлекать к себе внимание, жаждала похвалы ― поэтому то, как Розали и Эсми постоянно переодевали её, устраивая мини показы мод, Бьянку приводило в безумный восторг. Несмотря на то, что многие педагоги сводились к мнению, что в два года девочки спокойнее мальчиков, Бьянка не любила сидеть на месте ― только если её сильно не увлекали игрой. Но, невзирая на это, речь всё ещё оставалась её проблемным местом. Она никак не могла выстроить слова в предложения, хотя любила слушать разговоры взрослых. Её «диалог» ограничивался простыми словами и обращениями: «мама, папа» — чужие имена ей не давались. Эсми она называла «Эми», Розали ― «Роза», а имя Карлайла вообще сводило её с ума, и она либо теребила его за ногу или руку, если могла дотянуться, либо использовала до безобразия сокращённое имя ― «Клайл». Выражение её желаний было односложными: «купи, дай, рисовать, помоги». Но зато теперь у неё не западали буквы, которые она не могла произносить ещё в прошлом году ― «р» и некоторые другие твёрдые. Она говорила чётко и прямо и никогда не забывала добавлять «пожалуйста» ― правда это слово напоминало скорее чих, чем что-то внятное. Это в любом случае был шаг вперёд. Не так давно большинство сейчас вполне внятных слов, которые она произносила, напоминали лишь набор звуков, которые понять могли только Джексон и Сесилия. Не последнюю роль в этом играла Сесилия: отстранившись от мирских дел, она посвящала себя дочери и выполняла с ней большинство упражнений, которые советовали специалисты. ― Утро, ― кивнула Бьянка, запустив руку в волосы Сесилии. Она улыбнулась, чуть потянув на себя прядку, а потом обняла маму за шею и прижалась к ней ближе. ― Мама… ― Это слово было одним их любимых в её лексиконе — Бьянка произносила его с сотнями разных оттенков. Джексон явно ревновал к этому, но спорить не мог. ― Тебе нравится твоя комната? ― спросила Сесилия, и Бьянка активно закивала. Пару ночей в первые разы Сесилия спала с ней в её новой комнате, что явно стимулировало привыкание к новой обстановке. ― А что тебе в ней нравится? Джексон привалился плечом к косяку, наблюдая за ними. Ему всегда нравилось наблюдать за тем, как Сесилия говорит с их девочкой. Ещё с тех пор, как Бьянка не родилась, с тех пор, как в их жизнях была Аврора, и они не знали, что вынашиваемый и любимый ею ребёнок будет принадлежать им с Сесилией. Но сейчас Джексон смотрел на них, остановившись у входа в спальню, и не мог сдержать довольной улыбки. Рядом со своими девочками забывались все мелкие невзгоды и проблемы. Рядом с ними он был счастлив. Бьянка сосредоточенно нахмурилась. ― Кровать, ― сказала она. ― Игрушки. ― Я старалась сделать всё так, чтобы тебе понравилось, ― улыбнулась Сесилия и поцеловала девочку в макушку. ― Будем умываться? ― Да! Бьянке нравились водные процедуры, ей вообще нравилось всё, где участвовала мама. Наверное, малышка не могла стерпеть только визиты к врачу ― все эти замеры роста и веса, прививки — всё это было безумно для Бьянки. «Может, Карлайла к этому подключить? ― хмыкнул Джексон мысленно. ― Он за все эти столетия явно должен был научиться разбираться и в педиатрии». ― Я пойду посмотрю, что на завтрак, ― сказал Мартелл уже вслух, но Сесилия не ответила ему, лишь по лёгкому кивку он понял, что был услышан. У Сесилии получалось держаться с Бьянкой лишь благодаря тому, что её депрессия не вошла в острую фазу, и Мартелл надеялся, что благодаря скорейшему приёму таблеток, в этот раз всё обойдётся малой кровью. «Самоубийство было тебе к лицу, но не хотел бы я увидеть такое ещё раз», ― подумал он, спускаясь по лестнице. На несколько секунд в его голове заиграла мелодия, но Джексон оттянул её в сторону. Если Сесилия сегодня будет чувствовать себя лучше, чем прежде, вполне возможно, он запишет мрачную, печальную песню, без особого смысла, но которая почему-то зайдёт подростковой аудитории. Ему надо обратить чуть больше внимания на музыку. Возможно, это поможет взбодриться не только ему, но и Сесилии. Сесилия с Бьянкой не спешили. Они попускали мыльные пузыри, пока умывались, тщательно почистили все молочные зубки малышки ― вообще, Бьянка зачастую была самым сильным мотиватором Сесилии для того, чтобы встать и умыться. От неё она не могла отмахнуться так легко, как от Джексона или Карлайла, пусть каждый из них и был до ужаса настойчивым. Иногда Сесилия не знала, чего бы она хотела больше ― утопить их или утопиться сама. Потом Сесилия взялась за её волосы. Она любила расчёсывать их, и Бьянка позволяла ей это делать, хотя хотела и могла делать это сама, «как мама», но не могла отказать себе в такой безоговорочной нежности от рук Сесилии. Волосы у неё были светлые, легче, чем у Сесилии, очень густые и мягкие, а для двух лет ещё и длинные. За ними приходилось много ухаживать: предварительно не собрав их в косы или в хвостики, с малышкой нельзя было выйти на улицу, но ни Джексон, ни Сесилия не могли даже вслух сказать о том, чтобы отрезать их. При свете они сияли, точно пшеница на полях, а гладкие расчёсанные, они стали казаться рекой расплавленного золота, ниспадающей на её спину. Все говорили, что Бьянка похожа на Сесилию, но сама девушка видела ― когда она вырастет, то будет гораздо красивее. ― Тебе собрать хвостики или косички? ― спросила Свон. Бьянка чуть задумалась. Она любила косы: с ними было удобнее бегать и играть, но у неё редко хватало выдержки высидеть до конца. Но сейчас в доме было почти тихо: Джексон негромко гремел чем-то на кухне, но звук был едва-едва слышным. ― Косы, ― наконец выдохнула Бьянка, и Сесилия кивнула, начав перебирать волосы, деля их на пряди. Чтобы Бьянке было легче, она начала напевать несколько забавных детских песенок, которые помнила ещё с тех времён, как маленькая ночевала у бабушки, мамы Чарли. Обычно песенки помогали Бьянке высидеть до конца. Сесилия не стала собирать две косички, опустив девочке одну. Свон поцеловала её в макушку, когда закончила. ― Иди смотри, какая ты красавица! ― улыбнулась она, и Бьянка быстро соскочила с кровати, чтобы умчаться к большому зеркалу в ванной, которое раньше так любила Сесилия. В последнее время ей хотелось разбить все отражающие поверхности в доме. Ей было больно видеть, во что она превращается. ― Красота! ― громко оповестила Бьянка, а потом вернулась и забралась обратно, встав на ноги перед мамой. ― Ты! ― сказала девочка и указала на волосы Сесилии. Девушка машинально запустила в них руку, чуть «взбив». Они были чистыми, ухоженными, но из-за недостатка витаминов в организме стали куда более ломкими, а то, как секлись концы, и говорить не хотелось. Оставалось надеяться, что её питания будет достаточно, чтобы они хотя бы не выпадали. Сесилия на самом деле не так много любила в своей внешности, скорее отдельные части, но волосы, глаза и губы всегда нравились ей больше всего. Наверное, потому что именно это было меньше всего подвержено изменениям, когда Сесилия была больна. ― Я? ― улыбнулась девушка. ― Хочешь заплести меня? Бьянка утвердительно кивнула. Решив, что ничего страшного в этом нет, в любом случае, Сесилия отодвинулась от спинки кровати и позволила малышке поиграть с её волосами. Конечно, ничего от этого она не ждала и больше позволила для того, чтобы потратить время, пока Джей не позвал бы их на завтрак. Бьянка, как можно бережнее и аккуратнее, сосредоточенно переплела несколько её прядей, и Сесилия подумала о том, что теперь она напоминает эльфа из «Хоббита» с этими небольшими косичками, но когда Бьянка гордо произнесла: «Всё!» и поцеловала её в макушку, повторяя жест мамы, Свон не стала ничего говорить. ― Спасибо, mon amour. Пойдём посмотрим, что там приготовил папа? Малышка утвердительно кивнула. Джексон разогрел детское питание для Бьянки с тонкими блинчиками и нарезанными фруктами, а Сесилию выбор её завтрака поразил. Форель, обёрнутая ломтиками ветчины, салат из вершков репы с красным укропом, горошек, лук и подогретый хлеб. Девушка вздохнула, понимая, что пока она не съест половины из этого, из-за стола её не выпустят ― будто она была привередливым ребёнком похуже Бьянки. Дочь сжала её холодные пальцы своими. ― Кушать, мама. Сесилия согласно кивнула. Джексон делал вид, что пьёт кофе, но Бьянку отец интересовал не так сильно, поэтому она лишь поминутно оборачивалась на него, убеждаясь, что он остаётся на месте. Намного больше её интересовали манипуляции Сесилии с вилкой, которые она безуспешно пыталась повторить ложкой. По итогу, обе они еле почти что руками — Сесилия с трудом разделывала рыбу вилкой, а Бьянка не могла ловко скручивать блинчики ― нож, по понятным причинам, не дали ни одной из них. ― Когда мне надо будет принимать лекарства? ― спросила Сесилия, сортируя салат по ингредиентам. ― Два раза в день после еды, ― ответил Джексон. ― Утром и днём. После еды ― это через полтора-два часа. ― Я знаю, что это значит, ― чуть раздражённо проговорила Сесилия, и Бьянка тут же среагировала на её поведение, потянувшись к ней. ― Мама, ― проговорила она. ― Рыбка. Вкусно. Сесилия отвела взгляд от Джексона и улыбнулась дочери. ― Да, милая. Очень вкусно. Карлайл и Джексон ― они оба играли безумно нечестно, заставляя большинство трапез делить с дочерью. Находясь просто под вниманием вампиров, Сесилия могла упрямо не есть больше желаемого, пока один из них раздражённо или разочарованно — смотря на то, кто это был, ― не отпускал её. Когда же она ела с Бьянкой, то из-за невинных детских ремарок, Сесилии волей-неволей приходилось поглощать всё это добросовестно, словно выполняя очередную задачу. Чаще всего ей хотелось перевернуть тарелку на голову одному или сразу обоим вампирам. Ей было сложно без антидепрессантов. К ним не развивалась зависимость, однако если резко бросить их пить, возникал синдром отмены. Это ощущалось как разряды электрического тока во время движения или поворота головы, головные боли, головокружение, бессонница. Из-за больницы и несовместимости препаратов с обезболивающим, последующей чисткой, действие таблеток постепенно угасало, но Сесилия хотела верить, что из-за всё-таки небольшого разрыва между приёмами таблеток разного вида, действие начнётся быстрее. Она уже не могла жить в этих ощущениях ― тоски, апатии, тревоги, беспокойства, раздражительности, напряжения. Ей хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, чтобы всё это прекратилось. Любыми способами. Дочка наблюдала за её вялыми попытками доесть завтрак до приемлемой кондиции, чтобы Джексон отпустил её наконец-то. ― Мама. ― Бьянка взяла свою ложку, с трудом наполнив её небольшим количеством салата. ― Летит, мама! ― И она изобразила самолетик. Сесилия улыбнулась и послушно открыла рот. «То единственное, что я не могу ей дать, ― вспомнил Джексон то, что уже говорил Карлайлу. В отношении Сесилии он был безумно честен с Калленом. Не было смысла скрывать, что, если бы Джексон мог, он решился бы и на то, чтобы стать настоящим отцом её ребенка и на всякие другие вещи, выходящие за рамки понимания Карлайла. Вопрос был лишь в том, какое из желаний Сесилии было для неё полезнее. ― И ты не можешь. Мы так отчаянно её любим и не можем помочь». «Я становлюсь угрюмой, — подумала Сесилия. — Не нахожу больше радости в еде, а смех кажется мне подозрительным. Я соткана из горя, праха и злой тоски, а на месте сердца у меня пустота». Сесилия разломила руками кусок чёрного хлеба и уставилась на него, словно забыв, для чего она нужна. Джексон вздохнул. ― Какие у вас планы на день, девочки мои? ― спросил он. Это было условным сигналом, что очередной приём пищи можно было заканчивать. Сесилия с готовностью поднялась со своего места. ― Мы хотели посмотреть какой-то мультфильм, ― ответила Сесилия, настороженно глядя на Мартелла, словно тот мог передумать и силой запихнуть в неё остатки завтрака. ― Да! ― Бьянка улыбнулась. На каком-то уровне она ощущала напряжение между всеми тремя взрослыми, но оно не было чем-то опасным. Просто мама болела, а папа и Карлайл пытались ей помочь, вот и всё. Скоро мама выздоровеет, и всё снова будет хорошо! Джексон мало любил современный кинематограф, особенно «детские» его части. Мультфильмы Диснея, не несущие в себе особой нагрузки и предназначающиеся в основном для того, чтобы семья могла отдохнуть и вместе порадоваться счастливому концу, откровенно бесили старого вампира. Серьёзно, почему они постоянно поют? Ладно одна или две песни, но больше пяти — это было выше его понимания. И терпения. Поэтому все просмотры детских фильмов Джексон оставлял своим девочкам ― Бьянка песни обожала, а Сесилии было полезно отвлечься и расслабиться. Бьянка и Сесилия устроились в гостиной. Джексон сам убрался на кухне, а потом бесшумно прислонился к косяку, наблюдая за девушкой и их дочерью. Судя по тому, как к нему относился Карлайл, он не знал и половины того, через что прошли Джексон и Сесилия. Или через что он заставил её пройти. Страх смерти, который Джексон внушал Сесилии, был отличным поводом к пробуждению её жизнелюбия, которое, вопреки распространённому мнению, было у Свон велико. Все её попытки самоубийства ― не желание прекратить свою жизнь, а малодушный побег от проблем. Если бы можно было умереть на пару месяцев, а потом вернуться к жизни, когда проблем бы уже не было, Сесилия выбрала бы этот вариант. Возможно, так было лучше. Джексон не представлял, что сделал бы с ним Карлайл, узнай все детали их с Сесилией совместной жизни. Он не знал ничего конкретного об обстоятельствах получения укуса ― лишь то, что Джексон был голоден, а Сесилия думала, что он умирает. Он не знал, что Джексон устраивал ей шоковую терапию, выкидывая с окна. Он не знал про ту довольно личную сцену в ванне. И про то, что однажды Джексон чуть не убил её, задушив, он тоже не знал. Джексон не знал, что ему ещё можно сделать. Он перепробовал всё ― специалисты, личная помощь, препараты. Ничего из этого не помогало — Сесилия увядала на глазах, она плакала, кричала, а иногда могла не шевелиться сутками, а стоило ему попытаться накормить её, это едва ли не превращалось в драку. Конечно, шансов у неё не было, но тот взгляд, которым она смотрела на него… Мартелл жалел, что открылся ей. Ему казалось, что это сделает ситуацию легче, но не сделало. Она отчётливо боялась его — единственная, кого он так любил. Джексон больше не мог. Ему надо было покончить со всем этим. Сначала с ней, а потом с собой. Чиркнуть спичкой или зажечь зажигалку и поднести к своим волосам. Вампиры вспыхивают легко, а Джексон Мартелл уже давно ходит по этой земле. Он выполнил обещание, данное сестре ― он напишет записку от имени Сесилии для её отца, чтобы Чарли не знал о смерти дочери, и его дальний потомок будет по-своему спокоен, а о Белле Джексон не собирался заботиться. За этот год, что он был рядом с Сесилией, он понял ― когда-то давным-давно на войне он выжил, чтобы найти её. Но он не справился. Он больше не мог. Он сдавался. Он убьёт её, похоронит, а потом сожжёт себя рядом с её безымянной могилой. И всё. Возможно, их души найдут друг друга где-нибудь… где-нибудь. Сесилия пыталась умереть уже дважды. Вероятно, она не слишком сильно расстроится, если это сделает он. Ведь Джексону казалось, что они неплохо подружились. Ошарашенный новым решением, Джексон выключил телевизор, который и так не смотрел, и направился в комнату Сесилии. Свон сидела на кровати, читая какую-то книгу, — это было единственным, на что хватало её сил. Когда Джексон зашёл в комнату, она подняла на него глаза, привычно вздрогнув. С момента его откровения прошло всего полтора месяца, Сесилия всё ещё боялась его, и, когда случайно ударялась обо что-то, испуганно смотрела в сторону вампира, будто простой ушиб мог стать причиной, по которой он сорвётся и перегрызёт её шею. Джексон понимал, что ему надо начать первым, что-то сказать, но он понятия не имел, что именно. Прошла минута абсолютного обоюдного молчания, прежде чем вампир вздохнул и объявил: ― Я думаю, что готов убить тебя. ― Он заметил, как она вздрогнула, но в поднявшихся на него голубых глазах не было страха. ― Если ты этого хочешь, ― ненавязчиво добавил он, будто это часть его признания не играла такой уж весомой роли. Сесилия отложила книгу в сторону и сцепила руки в замок, будто они обсуждали важный политический вопрос. ― Почему сейчас? Джексон осмотрел Сесилию. Шестнадцать, ей было только шестнадцать, такой ещё юный ребёнок. В её возрасте надо бунтовать, по-доброму спорить с родителями, гореть идеями и будущим, путешествовать, мечтать о чём-то. Сесилия Свон боролась с депрессией, пыталась смириться с мыслью, что у неё никогда не будет детей, порой мечтала об убийстве матери и сестры и пыталась выжить. Она была худой до ужаса, плоской как доска, её лицо будто было натянуто на череп, а волосы напоминали сожжённую солому. Красивыми в ней остались только глаза ― большие серо-голубые. В ней не осталось ничего от той юной девушки с расцветающей красотой, за которой наблюдал Джексон Мартелл. Видя это, думая об этом, Джексон понимал, что принял одно-единственное правильное решение. Он не может превратить её, запечатлев в её памяти все эти ужасы, и жить не может оставить. Выбор был только один. ― Я больше не могу позволять тебе страдать, ― произнёс Джексон. ― Если это то, что сделает тебя счастливой… ― А ты? Его уверенность заколебалась. На секунду ему подумалось, что, возможно, не стоило этого делать. Своими решениями он делал только хуже, а ещё он очень устал, смертельно устал. Да, за свои решения он тоже платил сполна. Он посмотрел на длинный порез на её руке, вспомнил ванну, полную крови, и велел себе не думать о том, что правильно, а что нет. ― Я пойду за тобой, ― просто сообщил вампир, пожав плечами. ― Я сегодня решил, что я был рождён для того, чтобы однажды встретиться с тобой, я был рождён для тебя ― или ты для меня, тут как посмотреть. Если я убью тебя, я убью себя, чтобы быть с тобой. Сесилия внезапно кивнула и встала. Подошла к Джексону. ― Как ты это сделаешь? ― У тебя есть пожелания? Сесилия потёрла свою шею, задумчиво прикусив нижнюю полную губу. Пусть никто и не увидит её мёртвое тело, Сесилии хотелось бы знать, что даже в своей смерти она была прекрасна, как в сказке «Белоснежка»: «И даже мёртвой она была красивой, на вид казалась свежею, была словно живая, даже щёки её горели прежним чудесным румянцем. Была она так прекрасна, что гномы не решились похоронить её». Сломанная шея ― быстро, но далеко не так красиво, как ей хотелось бы. Быть осушённой вампиром означало превратиться в тощую куклу, ещё более тонкую, чем она была сейчас. Колотые раны тоже не были привлекательными, даже если Джексон переоденет её после. Нет, это должно быть нечто, что свяжет её и Мартелла, что-то между ними двумя. Это был единственный человек, который любил её — если Сесилии придётся умереть от его руки, то она хотела бы до последнего смотреть ему в глаза. Может, попросить утопить её в ванне? ― Задуши меня, ― вдруг сказала она. ― Своими руками. Следы твоих пальцев будут как сапфиры на моей шее, последнее моё украшение. И я буду до последнего смотреть на тебя, Джексон. Джексон кивнул. Это и вправду было хорошим вариантом. Сесилия взяла его лицо в свои руки, чуть погладила мраморную, совершенную кожу. Это потрясающее лицо. Может, ей стать вампиром? Она будет красивой, как и хотела, сильной, она сможет убить всех, кто навредил ей и существовать спокойно. Но вечно быть этим нелюбимым ребёнком она не хотела. Не создана она для бессмертия. И для жизни не создана. И материнство ей не получить. В её жизни нет смысла, только боль, сражение и отчаяние. Она могла бы стать бессмертной когда-то в будущем, через пару лет, когда стала бы взрослее, спокойнее, разумнее, но Сесилии казалось безумием, что она должна будет дожить до этого времени. Нет, лучше всё прекратить сейчас. Она покрывала лицо Джексона медленными, почти любовными поцелуями, словно провожала любовника на войну. Её влажные, тёплые, суховатые губы поцеловали его в лоб, щёки, уши. В который раз. Невозможно нацеловать вдоволь и впрок своего единственного, желанного и выстраданного друга. ― Мой друг, ― сказала она. ― Мой брат. Любимый друг. Джексон поцеловал её в лоб и, чуть посомневавшись, коснулся целомудренным поцелуем сомкнутыми губами её губ. Совсем так же, как целовал свою сестру Камиллу перед тем, как уйти на войну, чтобы не вернуться. По крайней мере, она сражалась до конца. Она ошибалась, она проиграла, но ни разу не опустила руки. Она сделала всё, что могла. Всё, что мог сделать человек. И что не мог тоже. ― Ты была лучшим, что было в моем бессмертии. Я люблю тебя. Никто не скажет, что я не любил тебя. Сесилия улыбнулась ему. Ворвавшийся в комнату ветер из открытого окна подхватил её чёрные волосы, и Джексона окутал её холодный слабый запах кофе и туберозы. Он смотрел на её лицо, пока она слабо улыбалась, чувствуя скорое освобождение. Когда эта девочка превратилась из интересного наблюдения в единственный источник радости? Джексон не знал. Возможно — с самого начала. Он кивнул ей, прощаясь, и сильные мужские руки сомкнулись на её шее. Она инстинктивно потянулась рукой к шее, стараясь освободиться и только бесполезно царапая мраморные руки ногтями. Лёгкие горели огнём — это всё, о чём она могла думать. Даже страх смерти отступил — она просто хотела вздохнуть. Ничего не имело такого значения. Пока она не встретилась взглядом с Джексоном. Вампир чуть приподнял её над полом, уравнивая разницу в росте. Если это сон, пора ему проснуться. Если явь, пора умереть. Сесилия с его руками вместо петли на тонкой шее отчаянно дрыгала ногами. Преодолевая невыносимую боль, она втянула воздух в перехваченное вампиром горло и выкрикнула слово — одно-единственное. Джексон отпустил её. Свон рухнула, задыхаясь, делая судорожные вдохи и выдохи. Конечности Сесилии судорожно задёргались в конвульсиях. Она буквально хрипела и стала лихорадочно хватать губами воздух, словно не веря, что могла это делать. Мартелл рухнул рядом с ней, сгрёб её в охапку, и, пока Сесилия приходила в себя, он покрывал её лицо, плечи, шею ― всё, до чего мог дотянуться, торопливыми поцелуями. Ему казалось, будь его воля — он бы зарыдал. Он так давно не слышал… ― Откуда ты узнала? ― спросил он, почувствовав, как дрожащие пальцы вплелись в его волосы. Она посмотрела на него полубезумным взглядом, будто не понимая, не вернувшись ещё полностью в этот мир, а потом забегала глазами по комнате в поиске чего-то или кого-то. ― Оно мне понравилось, ― хрипло произнесла она. Джексон судорожно прижал её ближе к себе. ― Служащий копьям… Мне показалось… оно могло бы принадлежать… тебе… И тогда… Я подумала о том…. Что тоже должна… служить копьям… Быть живой, а не… мёртвой… ― говорила она жутким каркающим и надорванным голосом. Словно сил у неё было ещё меньше, чем у него. Это при том, что Джексон чувствовал себя мертвее, чем когда-либо. Она произнесла всё это с ужасным хрипом, надрывно, проглатывая часть слов, но вампир и так её понял. Руки Мартелла потянулись к вздутой синей шее, он поцеловал каждый след своих пальцев, а потом Джексон уткнулся лицом ей в живот. ― Скажи ещё раз, пожалуйста, ― прохрипел он. ― Пожалуйста, ещё раз. ― Дж… Джервэйс, ― сказала Сесилия, смотря на него глазами с полопавшимися сосудами, и произнесла снова. ― Джервэйс. Она жива. Она была жива. Десяток противоречивых чувств овладел едва уцелевшим разумом Сесилии. Она верила и не верила в то, что видела. Она уже не могла что-то сказать и что-то спросить. Мир вокруг померк, сузившись до одной точки. Закричав, Сесилия потеряла сознание, окончательно перестав существовать и в этой точке, и в этом мире. ― Джексон? Сесилия из настоящего смотрела на него взволнованно, стояла ровно перед ним. Вампир вздрогнул и покачал головой. Синие глаза Свон смотрели на него чуть отстранённо, но с лёгким беспокойством — так, будто она заставляла себя о нём беспокоиться. ― Всё хорошо? ― спросила девушка, положив руку ему на плечо. Джексон чуть улыбнулся. ― Смотря как ты ответишь на этот вопрос. Сесилия обернулась на Бьянку. Обняв подушку, девочка сидела, внимательно смотря на то, как главный герой в мультфильме сражается с джинном. ― Я всё-таки не люблю мультфильмы, ― произнесла Сесилия. ― В них всё заканчивается хорошо. ― Она покачала головой и снова посмотрела ему прямо в глаза. ― Так что с тобой? Джексон прикоснулся пальцами к её щеке, скользнул вниз по шее и откинул волосы назад. Обвёл пальцами те места, где когда-то было «украшение» в виде его пальцев. Слабо погладил её по волосам, прошёлся ладонью по шее. Её кожа была сейчас гладкой, чистой, без каких-либо следов, но Джексону показалось, что он чувствует кончиками пальцев взбухшие багровые полосы на длинной и прежде белоснежной шее. Как же тогда он сокрушался, что изуродовал её. По тому, как охладели её глаза, Джексон понял, что она понимала, о чём он думал. Сесилия помнила, как очнулась тогда: дикая боль сотрясала её тело, мысли путались, но один их отголосок разрывал голову и ярко выделялся среди какофонии звуков, запахов, ощущений. Она жива. Жива. Ей нельзя было умирать. Джексон, сам того не желая, твёрдо укрепил в ней это желание. И это желание не исчезло вместе с синяками, а впилось в её кожу, в кости, в саму кровь влилось и настолько прочно, что даже сейчас она не могла думать о самоубийстве. Она должна была жить дальше, какой бы эта жизнь ни была. Тогда до неё не сразу это дошло, у неё ещё были попытки самоубийства, которые Джексон с успехом предотвращал, наглядно показывая ей, что смерть не для неё. Но сейчас она это знала. Ей нельзя умирать. Её мёртвое тело станет свидетельством её слабости, а не заставит посрамиться всех тех, кто довёл её до этого. Кроме того, теперь у неё было больше причин, чтобы оставаться живой. ― Я так люблю тебя, ― произнёс он. ― Я никогда не хотел быть причиной твоей боли. ― Я знаю, Джей. ― Она вздохнула. ― Знаю. Джервэйс. Мартелл ей улыбнулся и поцеловал в щёку. Джексон занимался своими песнями, пока Сесилия возилась с дочерью. Мартелл только проследил за тем, чтобы она приняла лекарство и оставил их. Держал в поле слышимости и пару раз бесшумно спускался, чтобы проверить своих девочек, но так, чтобы Сесилия не слышала ― не хотелось провоцировать её злость своим недоверием. Они смотрели мультфильмы, что-то раскрашивали, а к тому моменту, как пришёл Карлайл, уселись делать бусы из крупных бусинок. Сесилия заворачивала бусы в тёмно-синей гамме, стараясь создать хоть что-то напоминающее узор, однако у Бьянки получалось лучше, ведь бусинки предназначались для простых однотонных изделий детскими руками, а не сложных украшений Сесилии. ― Мама, красиво? — Бьянка довольно осмотрела свою работу. Они с папой изучали последовательности, и девочка очень старалась правильно чередовать цвета в своих бусах. ― Очень красиво, солнышко. Мне очень нравятся твои бусы. ― Мать склонилась к ребёнку, чтобы быстро поцеловать обе её щёчки, которые девочка охотно подставила для поцелуев. ― Клайл, блёстки? — Бьянка даже кончик языка от усердия прикусила, зажав в пальчиках леску и начав заново собирать на неё цветной ряд. В переводе на человеческий её фраза означала: «Кто-нибудь сказал Карлайлу, чтобы он купил мне блёстки?». Сесилия отстранённо кивнула. ― Я написала ему сообщение. Карлайл закончит работать и по дороге домой заедет в магазин за блёстками. Джексона эта новость веселила: ему очень хотелось бы узнать, как на Каллена будут смотреть продавцы в магазине, которые знали, что никаких детей младше семнадцати лет в его семье точно нет. Сесилию это не очень волновало — она просто сделала то, что просила Бьянка, и лишь ответила на вопрос Карлайла, поела ли она. Бьянка нахмурилась и перевела взгляд на часы. Определять время её учил папа, но Бьянка ещё не до конца постигла эту науку, в большей степени из-за того, что взрослые вокруг неё не были подвержены жёсткому режиму. Она никогда не говорила вслух про стрелочки и цифры, но по тому, как она чувствовала время, можно было сказать, что девочка очень хорошо знала, когда она кушает, когда надо ложиться спать днём, когда мыться и когда наступает ночь. Сесилия проследила за её взглядом. ― Когда большая стрелка будет внизу, а маленькая между шестью и семью, ― сказала она, и девочка важно кивнула, посмотрев на настенные часы. ― Тогда твои бусы будут самыми красивыми. Малышка довольно кивнула. ― Подарок тебе, ― сказала она, и Сесилия улыбнулась. Карлайл вернулся с лёгким опозданием, когда они уже заканчивали ужин. Сесилия вышла его встречать, но Джексон углядел в этом лишь возможность поскорее закончить с ужином. Порывающуюся за ней Бьянку Мартелл остановил ― так или иначе, им надо было дать немного времени побыть вдвоём. В конце концов, Джей и девочка жили здесь почти неделю, и, хотя из-за состояния Сесилии никакой особенной романтике не мешали, вампир всё-таки придерживал девочку, когда она хотела выскочить к Карлайлу вслед за Свон. Сесилия подождала, пока Карлайл снимет пиджак и слабо улыбнулась ему. ― Привет, ― негромко произнесла она. Каллен оставил в стороне портфель и обнял девушку, поцеловав в макушку. ― Привет, ― тоже шёпотом ответил вампир. ― Как прошёл день? ― Неплохо. ― Свон не обняла его сама, только положила руки на торс, будто желая отстраниться, но так и не сделав этого. ― Ты знаешь, я скучала по этому, ― вдруг произнесла она. Особого желания разговаривать не было, но Сесилия понимала, что своим молчанием не сделает кому-то лучше — себе в первую очередь. Психиатр советовала ей больше говорить, рассказывать даже мелочи, которые она сама, возможно, не считала важными. Вероятно, Карлайлу и Джексону она советовала терпеть её истерики, если во время таких разговоров она начнёт рыдать. Хотя самой Свон казалось, что она всё выплакала. Неизвестно, что было хуже. — Готовила для Бьянки какие-то простые и неидеальные, но любимые нами блюда. Пекла вместе с дочкой печенья, учила её рисовать цветы и деревья ватными палочками. Это была совсем простая жизнь, наполненная обычными хлопотами и маленькими бытовыми радостями. Я не думала, что когда-то полюблю её. Карлайл не сразу нашёлся с ответом. Это было небольшое, но всё же откровение. Благо, Сесилия вдруг хмыкнула. ― Похоже на то, как нянчиться с новообращёнными подростками? Карлайл хмыкнул и чуть отстранился, чтобы посмотреть любимой девушке в глаза. ― Нянчиться с Бьянкой приятнее, чем с новорожденными, ― сказал он. ― Ей легче объяснить, что, если она во время прыжка с кровати не долетит до кресла, падать будет больно, чем объяснить жаждущим крови вампирам, что убивать людей плохо. Сесилия усмехнулась, но её глаз улыбка не коснулась. Потянувшись к ней, Карлайл поцеловал её в губы, и, хотя отторжения не встретил, расслабленная Сесилия не спешила ему отвечать. Несмотря на то, что она нуждалась в его присутствии и что ей нравилось, что он не бросал её, в их близости она не нуждалась так же сильно, как раньше. Почувствовав, что её либидо угасает, Карлайл с лёгкостью принял это ― в конце концов, секс не был главной точкой их отношений, хоть и был весьма приятным обстоятельством. Сейчас Сесилия не чувствовала желания физической близости, но не отказывалась, когда Карлайл целовал её или обнимал. Она считала это своего рода делом «баш на баш». Он дарит ей чувства любви и ценности, она ему — тепло и участие. ― Как работа? ― спросила девушка, когда Карлайл прервал поцелуй. ― Неплохо. ― Он чуть понизил голос, чтобы Бьянка не услышала, но чтобы Джексон был в курсе. ― Правда, к нам из Сиэтла доставили обезвоженного парня, судя по всему, его не добил вампир. А в Сиэтле не было нужной группы крови. Сесилия нахмурилась. ― Я совсем забыла про Викторию. ― Тебе и не надо об этом волноваться, правда? ― Он хмыкнул и, поцеловав девушку в щёку, громко прокашлялся: ― Ты не знаешь, где Бьянка? ― громко спросил он. ― Она вроде хотела, чтобы я что-то купил. Из кухни раздался звук спешно отодвигаемого стула, а потом короткий топот детских ножек. Бьянка вышла в коридор и широко улыбнулась. ― Клайл! ― Она подошла к нему, протянув руки, и Карлайл, отпустив Сесилию, обнял малышку. Воспитание не позволяло девочке прямо спросить у почти чужого мужчины, что он ей купил, но блестящие от нетерпения глаза говорили куда больше. ― Для вас, маленькая леди, у меня есть вот это. ― Он достал из портфеля пять пакетиков с различными блёстками, пайетками и бусинками. Бьянка открыла рот, протянув удивленно-восторженное «ооо». ― Много! ― Она сгребла пакетики в свои «объятия», прижимая к себе. ― Не знал, какие тебе понравятся — купил все, ― пожал плечами Карлайл. Джексон взирал на это шутливо-возмущённым взглядом «разбалуешь мне ребенка». Сесилия чуть улыбнулась. ― Спасибо! ― Она посмотрел на Карлайла и вдруг прищурилась. ― А ты кто? В первое время Карлайла смутил бы этот вопрос, но сейчас он угадывал в нём заинтересованность не в нём, как в таковом, а в роде его деятельности. Это «А ты кто?» означало «А кем ты работаешь?». ― Я врач, Бьянка. Лечу людей. ― Врач? ― Её лицо вытянулось, а взгляд стал испуганным. Она крепче прижала к себе пакеты с блёстками. ― Уколы? ― Кончиками пальцев девочка показательно погладила ручку, куда ей ставили уколы, и поочередно обратила на родителей укоряющий-оскорблённый взгляд. Зимой ей только исполнилось два года, но она уже прекрасно соображала. Что такое «прививка» маленькая леди знала очень хорошо, и одно только упоминание этого слова могло к чёрту порушить всё мирное сосуществование в семье. В начале весны из-за холодной погоды в Сиэтле она подхватила лёгкую простуду, и во время их посещения больницы Джексон сделал ей пару прививок. Взяли с собой Сесилию, потому что Карлайл как раз уходил на охоту, оставив девушку под надзором лучшего друга. Делал прививки, конечно же, не папа и даже не мама, но Бьянка дулась на них целый день. Малышка стоически выдержала необходимые измерения, почти не сопротивлялась, когда проверяли её горлышко и уши. Но стоило папе начать снимать с неё свитер, поведение Бьянки резко ухудшилось. Девочка кричала, выгибалась дугой, стучала руками и ногами. Родителям пришлось серьёзно постараться, чтобы зафиксировать её для уколов. ― Она никогда нас не простит, ― уверенно сказала Сесилия Мартеллу, когда они уже сидели в своей машине на парковке при больнице. Бьянка сидела в своём кресле, явно демонстративно отворачиваясь от матери. Девочка прижала ручки к груди и похлопывала по местам уколов ладошками. Будто жалела саму себя после столь вероломного предательства мамы и папы. ― Простит ещё до того, как мы выедем с парковки, ― отозвался Джексон, устраиваясь за рулём. ― Да, Бьянка? ― Ответом ему послужило интенсивное отрицательное мотание головой. ― А в магазин поедем? ― На этот раз девчушка несколько раз кивнула, соглашаясь. Поэтому сейчас она внимательно вглядывалась в Карлайла, пытаясь опознать в нём того врача со шприцом или понять, может ли он представлять для неё угрозу. Карлайл, однако, нежно ей улыбнулся. ― Я не делаю уколы, ― приврал вампир, зато лицо Бьянки сразу расслабилось. ― Иногда у людей что-то болит внутри них, не снаружи. Сердце, лёгкие или желудок, и я помогаю сделать так, чтобы больно не было. ― Сердечко болит? ― озабоченно спросила Бьянка, и вдруг её глаза устремились к лицу Сесилии. Свон крупно вздрогнула. ― Мама? Джексон нелепо хрюкнул, скрыв это за кашлем, и поспешно вернулся в кухню. Лицо Сесилии дрогнуло. ― У меня ничего не болит, ― хрипло произнесла девушка, отвернувшись. Бьянка нахмурилась. ― Если кто-то сильно поранится, оно может заболеть, ― сказал Карлайл, хотя не мог не оценить, с какой точностью Бьянка определила диагноз своей матери. ― Тогда уколы не нужны, но людям надо помочь. Бьянка важно кивнула, а потом взяла Карлайла за руку, чтобы показать ему бусы, которые она сделала. Джексон наигрывал мелодию на синтезаторе, мурлыча песню себе под нос. Ему надо было расслабиться, причём срочно и как можно быстрее. Бьянка вместе с Карлайлом и Сесилией играли в какую-то настольную игру для детей, а вампир удалился, чтобы разгрузить голову. Текст песни крутился в голове с самого утра, с того момента, как он поговорил с Сесилией, но за весь день он смог только более-менее наиграть мелодию. В течение дня он проигрывал мелодию в голове, редактируя и совершенствуя, а когда наконец смог сесть за инструмент, и мелодия, и текст были без каких-либо изъянов. «Твоя кровь, как дорогое вино, — с годами только лучше, Но я бы предпочёл видеть тебя бессмертной. Самоубийство было тебе к лицу, Но не хотел бы я увидеть такое ещё раз. Ты разбиваешь мне сердце. У меня его нет, а ты всё равно его разбиваешь. Я написал слова песни и услышал в ней твой голос Споём её дуэтом. Я назову тебя матерью своего ребёнка. Ты единственная, кому я могу доверить подобное. Я здесь, чтобы сразиться за тебя. Я обещал сказать тебе, Если ты попадёшь в абьюзные отношения и начнёшь страдать. Поэтому я ушёл от тебя. Потому что до того момента, как ты начала страдать, осталось бы совсем немного». Пропев это, он уставился на текст, думая, можно ли что-то изменить, как вдруг уловил посторонний звук ― робкое, тихое сердцебиение. — Это не совсем типичная песня, ― сказала Сесилия. — Это то, что я хотел сказать тебе или думал о тебе. ― Он протянул к ней руку, и Сесилия подошла ближе. Джексон обнял её одной рукой и поцеловал в изгиб талии. ― Про самоубийство я буквально подумал сегодня с утра. Ты же понимаешь, что никто не даст тебе умереть? А если это лишь способ сказать «Я хочу стать вампиром»… ― Поверь мне, ― отмахнулась Сесилия. ― Захочу стать вампиром ― я вам это скажу. Мне, знаешь ли, очень льстит, что я могу получить то, чего никак не добьётся моя сестра. Джексон хмыкнул и куснул Свон за бедро. Девушку шикнула и стукнула его по голове. ― Ты давно не пел просто так, не под запись, ― задумчиво проговорила Сесилия. ― Раньше ты делал это, чтобы меня порадовать. ― Петь самой тебе нравилось больше, ― улыбнулся Джексон. ― У тебя хорошо получается, хотя ты и не верила в это. ― Сложно находить в себе что-то хорошее, если все твердят обратное. ― Она болезненно усмехнулась, и Джексон тоже хмыкнул. Было странно видеть её такой тихой и спокойной, и Джексон на пару минут даже позабыл о том, что они не в Италии в особняке, а в Форксе. ― Ладно, мне просто стало интересно, кто тут воет. ― Джексон рассмеялся и щёлкнул её по бедру. ― Мне пора укладывать нашу дочь. ― Наша дочь, ― повторил Мартелл. ― Мне так нравится, как это звучит. Не ушедшая сегодня на дневной сон Бьянка быстро стала «клевать носом» после ужина. Согрев для неё полагающуюся малышке порцию молока, Сесилия помогла девочке искупаться, чуть не навернувшись на мокром — стараниями дочери — кафельном полу, и уложила её в кроватку. ― Мама, ― позвала Бьянка, потягивая молоко из детской бутылочки. ― Хорошо? Сесилия, которая прилегла рядом с ней, улыбнулась дочери. ― Со мной всё хорошо, Бьянка, ― гладко соврала она. ― Просто иногда взрослые люди устают больше детей. Но я отдохну и буду в полном порядке. ― Свон ласково коснулась кончиками пальцев босой детской пяточки. Бьянка тут же отодвинула ногу, недовольно заворчала, путая запас уже известных ей «человеческих» слов с детским лепетом. ― Всё-всё, я тебя не трогаю. Пей спокойно. ― Молодая мать рассмеялась, глядя на свою сердитую девочку. Сесилия пересказывала ей какую-то детскую сказку, но Бьянка уснула ещё до того, как Свон дошла бы до половины. Замолчав, Сесилия какое-то время просто рассматривала свою дочь. Бьянка спала, смешно растопырив ручки и приоткрыв ротик. Попытавшись встать как можно тише, Сесилия поправила ночное боди девочки, голубенькое, с рисунками белых длинноухих зайчиков. Сейчас она совсем не представляла, как вела бы себя, будучи матерью мальчика. Наряжать свою маленькую принцессу ей невероятно нравилось. Для Сесилии это была одна из отдушин в непростой жизни молодой мамы. Как и улыбки довольной жизнью дочери. Дверь за её спиной тихо скрипнула. Свон поймала отражение вошедшего в окне и снова опустила глаза на ребёнка. ― Я иногда до сих пор не могу поверить, что она у меня есть. ― Тонкие дрожащие пальцы скользнули по детскому личику, и Бьянка зачмокала губками. — Это просто… удивительно. ― Сесилия не смогла подобрать другое слово. ― Не знаю, как ещё это описать. Сначала я смогла чувствовать любовь. Такую огромную, что становилось страшно, и сама не верила, что могу чувствовать что-то настолько сильное. А потом эта малышка начинала удивлять меня. Какими-то совершенно обычными вещами. Когда Бьянка впервые перевернулась сама на животик, я чуть с ума не сошла. Позвонила Джексону на работу, отцу. Мне казалось — это что-то такое удивительное, будто раньше такого не делал ни один другой ребенок. А потом она начала садиться, ползать, вставать. Сделала первые шаги. И всё это было удивительно. Даже когда она плохо себя вела. Она так долго кусалась. Это было ужасно. При ней невозможно было расслабиться. Сядешь за стол, нальёшь себе чашку чая, а потом чувствуешь, как в твоё бедро или руку впиваются маленькие зубки. Так больно. Вспоминаю сейчас и, кажется, слёзы на глаза наворачиваются. Но даже после этого я продолжаю любить её больше жизни… Сесилия прикрыла рот рукой, глуша всхлипы. Она почувствовала, как холодные руки коснулись её плеча. Карлайл поцеловал её в макушку. ― Я так хочу ещё ребенка, ― прохрипела девушка. ― Хочу родить сама. Чтобы у Бьянки был младший брат или сестра. Чтобы… ― Она помотала головой. ― Я бы всё отдала ради того, чтобы иметь возможность выносить и родить ребёнка. Всё на свете за одну эту возможность. ― Если бы я мог дать тебе это, ― прохрипел Каллен ей в ухо. ― Если бы это зависело от меня, я бы сделал тебя самой счастливой, дал бы тебе всё, что бы ты пожелала. ― Я знаю, Карлайл. ― Девушка сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. ― Я знаю. Я тоже люблю тебя. Но они оба уже не были в этом уверенны.