Устал

Воздух в Ли Юэ душит – об этом не напишут ни в одном путеводителе, об этом не расскажет ни один гость из чужих земель. Воздух в Ли Юэ душит – местные засмеются, если вы им об этом скажете. Они не замечают, они привыкли. Чжун Ли бы не засмеялся: раньше он с искусством смеяться был не знаком, а сейчас ему было не весело. Со всех сторон мелкие лавочники зазывали прохожих к себе; дети смеялись звонко, так, как умели только они, и пропускали все замечания родителей мимо ушей. Уставшие работники возвращались домой, перебрасываясь короткими фразами. Ветер разносил пряный запах от раскрытых дверей ресторанов, от цветочных клумб – незаметный аромат цветов, от моря – вечную, словно камень, морскую сырость; эти обычно приятные вещи сейчас делали раскалённый воздух невыносимым. Воздух давил на плечи, воздух тяжело оседал в лёгких. Передав своё сердце Царице, Чжун Ли должен – обязан – был почувствовать, как с его души спадает груз ответственности за Ли Юэ. Трудно быть богом; что ж, богом он больше не был, но и сейчас он – как во время войны Архонтов, как во время основания Ли Юэ, как во время фальсификации собственной смерти – смертельно устал. Сон, прогулки и бесцельное наблюдение за жизнью города, который он сам воздвиг, – усталость всё равно следовала за ним по пятам, став его неизменной спутницей. Приди Чжун Ли в голову мысль проконсультироваться с Бай Чжу, тот беспомощно развёл бы руками. Бывают такие болезни, которые даже время не лечит. Две недели и три дня – это так, к слову о времени. Чжун Ли и сам был неприятно удивлён тем, как хорошо он чувствовал бегущие мимо секунды с тех пор, как расстался с сердцем, – прежде года пролетали для него так же быстро, как и минуты, а сейчас минуты тянулись почти как года. Должно быть, это было проклятьем всех смертных. Две недели и три дня с момента того неприятного разговора с Чайльдом. Больше они не виделись. Чжун Ли незаметно улыбнулся своим мыслям: с Чайльдом всегда было легко, как будто его смех стирал столетия, прошедшие до их встречи. С тех пор, как Чайльд с грохотом закрыл за собой двери банка Северного королевства, Чжун Ли даже не пытался его искать. Зачем, если он даже не знал, что сказать? Жаль ему не было: ради покоя он готов был расстаться с могуществом, значит, готов был расстаться и с другом. Так считал Моракс, пока не понял, что происходящее больше походило на драму третьего сорта – одну из тех, что играли на подмостках небольшого уличного театра, занимавшего своё место между двумя торговыми лавками где-то на улицах Ли Юэ. Такие драмы подходили архонтам – архонтам, которые держали обиды столетиями, архонтам, которых время будто не замечало, архонтам, которые не менялись ни на йоту, наблюдая расцветы и падения цивилизаций. Людям эти драмы не шли. Люди изменчивы. Моракс этого раньше не замечал: наблюдать за людьми – всё равно что разрушить муравейник и пытаться проследить за одним-единственным насекомым, который с высоты человеческого роста ничем не отличается от своих собратьев. Скоро муравей потеряется в толпе, скоро зрелище человеку наскучит, и он уйдёт, быстро забыв о муравейнике, который разрушил. Так было со всеми богами. Почти. Когда Моракс ещё был глуп, один архонт сказал ему, улыбаясь: «Если ты встретишься с человеком один-два года спустя, ты можешь совсем его не узнать». Моракс поверил ей на слово: в знании смертных она ни единому богу не уступала. Тысячелетия спустя он понял, что в этом она была права – так же, как и во многих других вещах, которые он тогда не был способен понять. Чжун Ли направлялся к дому, где жил Тарталья – внутрь его никогда не пускали, а он и не настаивал, но часто именно это место и было отправной точкой их прежних прогулок по Ли Юэ. Он постучал и прислушался, чтобы не упустить ни единого звука, который мог донестись из-за закрытой двери. Чайльд ему нужен – этой простой мысли он больше не удивлялся. Когда Тарталья сфокусировал свой взгляд на нём, его синие глаза враждебно сощурились. Всё произошло быстро: Чайльд потянулся к двери, чтобы одним резким движением захлопнуть её перед самым носом архонта, но остановился, шумно выдохнул и спокойно, но с долей яда в голосе спросил: – Что тебя привело сюда, Моракс? Люди отходчивы, но Чжун Ли, пожалуй, их отходчивость переоценил. – Я пришёл извиниться. Чайльд едва не прыснул со смеху – смех вышел бы неискренним, поэтому он промолчал. Забавно, но Чайльд не чувствовал ни «горечи предательства», ни печали по оставшейся в прошлом дружбе. Только раздражение – потому, что Моракс искренне думал, будто одним «извини» сможет всё исправить. Только разочарование в себе – потому, что Чайльд когда-то ему поверил. Но все эти чувства затмило одно, словно чёрный дым, вытеснивший из комнаты чистый воздух. На дне синих глаз возник нездоровый блеск – этот блеск видела Люмин, когда столкнулась с ним в Золотой палате, этот блеск был последним, что видели его враги перед тем, как испустить свой последний вздох. Все эмоции заменила жажда сражения, потребность отправить заряженную стрелу в полёт, чтобы она вонзила свой наконечник где-то в области между глаз цвета кор ляписа. – Боюсь, сяншен, простым извинением ты не отделаешься. Ты мне кое-что должен. Кажется, Чайльд услышал виноватый вздох. – Чайльд, тебе как никому известно, что я не смогу вернуть тебе… – Дело не в море, – Чайльд нетерпеливо прервал его. – Ты должен мне сражение. Очень жаль, что ты так некстати распрощался с Сердцем Бога, но и без него я, несомненно, смогу насладиться схваткой с тобой. Хотя бы потому, что ты бессмертен. Чжун Ли почувствовал, как в его голове что-то щёлкнуло, а глаза чуть расширились от удивления – он нашёл ответ на вопрос, который мучил его все эти две недели. Чайльд заметил внезапное изменение в чужом лице и недоверчиво сощурился, но говорить ничего не стал. – Верно, – Чжун Ли, уйдя в глубокую задумчивость, едва заметно растягивал слова, – бессмертен. Я согласен на схватку. Только назови место и время, Чайльд. Тарталья ухмыльнулся. *** В Золотой палате никогда не бывает так пусто. Плотный воздух, кажется, поглощает все звуки – даже шаги звучат тихо и не отражаются эхом от стен. Всё, что может слышать Тарталья, – дыхание и биение своего сердца, настойчивый набат где-то в области внутреннего уха. – Как жаль, – Чжун Ли разрывает тишину, и Чайльд поворачивается, чтобы увидеть, что тот с непроницаемым выражением на лице стоит у края зияющей в полу дыры, чуть склонившись к ней. – Спускайся, – быстро командует Чайльд, открывая планер. Этажи мелькают мимо, пустые и похожие как близнецы, – Тарталью это зрелище не впечатляет, поэтому он, преодолев половину пути, закрывает планер и быстро приземляется. Чжун Ли следует его примеру. Некогда блестящий пол усеян каменной крошкой и обломками потолка; в месте, где оказывается Чжун Ли, остаётся углубление от наконечника его копья. Чайльд пристально смотрит на архонта и вскидывает лук. Чжун Ли замечает его взгляд, крутит копьё в руке, повернув его наконечником вверх, и с глухим стуком ударяет им о пол. Они не произносят ни слова. Тарталья больше не ждёт – кружа вокруг своей оси, он посылает в воздух непрерывный рой стрел, от которого Моракс с лёгкостью уклоняется. Чайльд ухмыляется: будь победа слишком лёгкой, он был бы разочарован. Копьё разрезает воздух так быстро, что за его движениями едва можно уследить, и, когда один удар достаёт до Тартальи, копьё повёрнуто тупой стороной – это колет самолюбие, поэтому Чайльд ускоряется. Воздух наполняется водными брызгами: Чайльд призывает лезвия и мчится на бывшего бога – тот уклоняется с видимой лёгкостью, но хмурит брови и сильнее сжимает копьё. Моргнёшь в неподходящий момент – Чайльд исчезнет, возникнув на другом конце зала; кажется, он хочет весь этаж покромсать на части. А потом начинается второй акт. По водяным лезвиям Чайльда пробегает искра. Коротким ударом он соединяет их, превращая в лук. И, когда Чжун Ли, уклонившись от стремительной атаки, бьёт сбоку, его копьё направлено наконечником вперёд, лицо напряжено, дыхание ускорено – хороший, очень хороший знак. Чайльд и сам на пределе: сердце колотится в ушах, и по телу пробегает дрожь, когда очередная его атака уходит в пустоту. Он останавливается и делает глубокий вдох. Он уже готов призвать мерзкое наследие, когда Чжун Ли совершает ошибку. Эту брешь в обороне не заметить, не имея опыта в сражениях, её не заметить, если хотя бы на миг отвести внимание от противника. Такое подстроить нельзя – Тарталья не сомневается в этом, когда атакует. В глазах Чжун Ли нет ни страха, ни удивления; Чайльд замечает, Чайльд медлит. Надо бы направить заряженное лезвие прямиком в чужую грудь, туда, где уже нет сердца, а Тарталья лишь выбивает из рук Чжун Ли копьё и валится вместе с ним на пол. Чайльд совершает ошибку осознанно, преподносит её на блюдце – архонт этим не пользуется, и Тарталья чувствует, как впервые за всё сражение начинает закипать от злости. Он ждёт чего-то большего; он готов позволить своему сознанию раствориться во мраке Ненасытных глубин, лишь бы битва с тем, кто когда-то был равен по силе Царице, ему запомнилась. Лишь бы ушли все те чувства, которые Чжун Ли так неосторожно у него вызвал. И прежде, чем Тарталья может опомниться, он уже его душит. Душит и получает в ответ лишь один рваный выдох – ни попытки вырваться, ни нежданной атаки, ни страха в глазах, ни ярости, ничего. Чайльд нависает над ним, тяжело и часто дыша. «Покажи мне чудеса рукопашного боя, Моракс. Встань, Моракс. Сделай наконец что-нибудь, хватит смотреть на меня так, я не понимаю, почему ты вообще…». Кисти рук, кольцом обвившие чужую шею, – надави чуть сильнее, и услышишь, как прерывается чужое дыхание, увидишь, как остаются на бледной коже багровые синяки, – начинают предательски дрожать. Он даже не чувствует, как распахивает глаза и понижает голос до шёпота. – Я мог бы прямо сейчас свернуть тебе шею. На лице у консультанта умиротворение – такое, что Чайльд хочет разжать хватку и отстраниться, словно он увидел перед собой что-то пугающе неестественное, хочет одним точным ударом стереть это выражение с чужого лица. – Почему ты не сопротивляешься, бог? Он не получает ответа. Чайльд поднимается и поворачивается к нему спиной. Архонт лежит неподвижно, словно Предвестник всё ещё его держит, словно Тарталья не поколебался и всадил ему в грудь лезвие, пригвоздив к полу. Чайльд не хочет смотреть: есть в виде поверженного бога что-то неправильное. Чжун Ли встаёт с земли и пытается стряхнуть с одежды каменную крошку – если бы Чайльд обернулся, он поймал бы извиняющийся, почти жалобный взгляд. Внезапно он даёт свой ответ: – Потому что я устал. Чайльд смотрит на него непонимающе. – Устал? – Предвестник заполняет паузу неловкой усмешкой. – Мы вообще-то только начали. Поверь, до самого интересного мы ещё не дошли. – Я не о схватке, Чайльд, – Тарталья слышит терпеливый вздох, и под его кожей змеёй начинает виться раздражение. – А о чём же тогда? Скажи, будь добр, – прежний яд в голосе и прежняя насмешка на губах. Чайльд делает несколько шагов навстречу Чжун Ли, чтобы пристальнее вглядеться в его лицо. – Прости, но я как-то не ожидал, что бывший архонт так легко и без сопротивления позволит мне его… – Чайльд морщится. – Говори. Чжун Ли колеблется и отводит взгляд – такого Чайльд прежде не видел. Чжун Ли смотрит на Чайльда неуверенно и пытается стряхнуть пыль с абсолютно чистого сюртука – зрелище, стоит признать, необыкновенное. – Кхм, всё в порядке, – едва открыв рот, Тарталья чувствует, как нелепо звучат его слова. – Ты можешь рассказать мне, – он пытается придать голосу успокаивающий тон, и, когда Чжун Ли удивлённо наклоняет голову вбок, он осознаёт, что слегка переборщил. На несколько секунд этаж захватывает тишина. – Я отдал своё сердце, потому что понял, что не смогу больше нести груз ответственности, возложенный на мои плечи. Я не солгал вам двоим, когда сказал: нет ничего, что было бы достойно того, чтобы его обменяли на Сердце Бога. Однако мне вполне хватило бы обыкновенного… – Чжун Ли поднимает задумчивый взгляд на разбитый потолок, пытаясь подобрать слово, и с тихим вздохом сдаётся, – отдыха. Чайльд непонимающе хмурится, но не перебивает. – Однако мне… Однако я с уверенностью могу сказать, что мой последний контракт, завершающий все контракты, был самым невыгодным для меня за всё время моего существования. Потому что как бы сильно я ни старался, как бы ни… – Чжун Ли прикрывает глаза, хмурится и трёт пальцами виски. – Я всё ещё не могу получить то, ради чего я его заключил. Беспокойство во взгляде Чайльда растёт. Он складывает руки в замок и прикусывает кончик языка, чтобы не прервать чужой рассказ. Чжун Ли, устало наклонивший голову вниз, Чжун Ли, который не хочет встречаться взглядом с Чайльдом, Чжун Ли, который не может подобрать слов, – одно неосторожное действие, и он исчезнет, оставив вместо себя выточенную из камня статую Моракса. – Потому что то, от чего я устал больше всего, – его плечи вздрагивают, а голос становится не громче шёпота, – это одиночество, которое приходит рука об руку с бессмертием. Тишина оглушает их обоих и разъедает время; никто из них не может сказать, сколько времени они стоят вот так: молча, в опасной близости, в лучах тёплого света, который льётся вниз сквозь дыру в потолке, многократно отражается от монет и тусклыми бликами падает на их лица. Они заговаривают одновременно – Чайльд потом найдёт это смешным. – Прости ме… – Чжун Ли, ты не… Чайльд машет руками, вынуждая архонта замолчать. – Ну уж нет, тебе придётся меня выслушать. Чайльд смотрит на него с таким сопереживанием, которого архонт не видел в чужих глазах многие тысячи лет; у Чжун Ли в груди что-то расплавляется, словно золото на монетном дворе, и он не может сдержать рваный вздох. – Ты не должен извиняться за свои слова и тем более за свои чувства. Теперь ты человек, – Тарталья с улыбкой разводит руками, – придётся привыкать чувствовать то, чего ты чувствовать бы не хотел. Улыбка Тартальи помогает архонту дышать свободнее. – Пожалуй, ты прав, Чайльд. Если этого чувства нельзя избежать, придётся к нему привыкнуть. Они отходят друг от друга на пару шагов. Чжун Ли снова спокоен – такое выражение лица у него было во время каждой из их прогулок по улицам Ли Юэ. В его глазах появляется давно знакомая тёплая искра, а Чайльд думает, что чего-то недостаёт – такое чувство приходит, когда оставляешь на столе важную вещь, выходя из дома, когда забываешь сказать то, что должен был сказать. Чайльд думает, что это неправильно, бесчеловечно – позволять кому-то мириться с одиночеством. – Есть ещё кое-что, – на губах Чайлда играет мягкая улыбка, но голос его серьёзен. – Я предлагаю тебе контракт. Архонт смотрит на смертного заинтересованно – сейчас в нём больше от Моракса, чем от Чжун Ли. – Что ты хочешь этим сказать? Тарталья протягивает ему руку и ни секунды не размышляет. – Я, Чайльд, одиннадцатый из Предвестников Фатуи, могу спасти тебя от одиночества. Чжун Ли неосознанно делает шаг назад, а его глаза расширяются от удивления; Чайльд думает, что сегодня он увидел больше, чем за всё время до того разговора в банке. Архонт что-то серьёзно обдумывает, смотря за спину Тарталье и касаясь пальцами подбородка. Он выходит из задумчивости и улыбается – улыбка сдержанная и грустная. Чайльд опускает руку. – Не очень разумно с твоей стороны предлагать контракт, свою часть которого ты не будешь способен выполнить, – Чжун Ли замечает вопросительный взгляд Чайльда и поясняет: – Насколько мне известно, делегация Фатуи в скором времени должна будет покинуть Ли Юэ. Надеюсь, ты не ожидаешь, что я отправлюсь за тобой в Снежную? – пауза. – С одной стороны, – он понижает голос, – идея отправиться в путешествие не так уж плоха, учитывая то, как много времени я провёл, наблюдая только за Ли Юэ. С другой стороны… Чайльд представляет, как бывший архонт кутался бы в пальто, прятал бы лицо от ветра и смотрел бы на кружащие в воздухе снежинки так, словно от одного его взгляда погода может стать теплее; Тарталья хмыкает, но быстро давит смех, заметив странный взгляд, которым окидывает его Чжун Ли. – Невежливо, – Чайльд притворно хмурится, – с твоей стороны предполагать, что есть обстоятельства, с которыми я не могу справиться, – он протягивает руку снова и смотрит прямо в глаза архонту. Тарталья серьёзен; его умение мгновенно переключаться между сосредоточенностью и беспечностью Чжун Ли постичь не может, но это не мешает архонту им, Чайльдом, восхищаться. – Взамен я попрошу только, – Чайльд бросает взгляд туда, где несколько минут назад был распростёрт архонт, и его плечи напрягаются, – больше не делать глупостей. Тебе придётся решить сейчас. Предложение не будет длиться вечно. Чжун Ли вспоминает переговоры, – мирные и не совсем – длившиеся днями, неделями, годами; если бы в те времена, когда его звали Воинственным богом, ему сказали, что он хотя бы на мгновение задумается над таким странным предложением, он бы ни за что не поверил. Он больше не Воинственный бог и не бог вообще – может, поэтому он после короткого замешательства уверенно сжимает чужую руку в своей. Кажется, люди называют это отчаянием. – Да будет так. Более странного контракта он прежде не заключал. Более выгодного, пожалуй, тоже.