В одиночку

      Ойкава стоял напротив зеркала. Он хотел бы перестать смотреть, но не мог. Как он смеет отводить взгляд, когда жизнь вновь ставит на место жалкого человека. Если бы Вы увидели его сейчас, то поняли бы, насколько он не такой как Вы думаете. Чёрные синяки под глазами, худое, ослабевшее тело, желудок прилипший к позвоночнику, охрипший голос, сухая безжизненная кожа и пустой взгляд. Это тот самый Ойкава Тоору, которого звали Великим Королем.       Никто никогда не замечал, что Ойкава начинает уходить в себя.       Чернота — отчаяние — все большая замкнутость в самом себе — беспомощность — не было радости. Там вязкий, стискивающий ад, который начинался трудным дыханием и знакомыми глюками в социализации, проблемами со считыванием реальности.       Всё просто. Ему поставили диагноз — депрессия.       А если быть точнее, то депрессивный психотический эпизод. Это состояние приходило внезапно. Особенно когда он смотрел в зеркало. Его ненависть к самому себе пожирала его изнутри.       — Я урод.       Он повторял это каждый раз, когда метался в бреду.       — Я просто хочу, чтобы он меня любил. Но он не сможет полюбить такое ничтожество как я. Никто не сможет.       Красные опухшие глаза с высохшими слезами на длинных темных ресницах смотрели в отражающую поверхность. А их обладатель стал еще больше презирать того парня, в потертой серой кофте и старых спортивных штанах, который смотрел на него из зеркала.       Антидепрессанты уже не справлялись со своей задачей. Да и рядом никого не было. Кто смог бы подать эти таблетки. Истерики и психоз стали обычными будничными делами. Панические атаки стали накрывать всё чаще и чаще. Он отказался от психотерапевта. Зачем человек будет тратить своё время на жалкого Ойкаву Тоору, проблемы которого и яйца выеденного не стоят. Ну это он так думал.       Всё началось ещё в средней школе. Он стал чувствовать отвращение к своему существованию. Он постоянно чувствовал необъяснимое внутреннее напряжение и даже пряча руки в карманы, плотно сжимал их в кулаки. Он начал использовать косметику, чтобы скрыть недостатки своей кожи. Он стал укладывать волосы и тщательно следить за собой. Что он носит, как он идёт, как он говорит, и что о нём думают другие. Он начал загонять себя на тренировках до потери пульса.       Он хорошо помнит тот день. У него вдруг закружилась голова, бешено застучало сердце. Он не смог продолжать, отошёл подышать свежим воздухом, а вскоре ушёл домой. Это была его первая паническая атака, но тогда он не знал, что с ним.       Первая мысль после приступа — это какая-то ошибка. Все же было хорошо: у него была его команда, была семья, с ним ничего страшного не происходило. Но приступы стали повторяться. Ему просто с каждым днем становилось сложнее жить. Ему было плохо, он буквально задыхался, но продолжал ходить в школу и на тренировки. Потому что он хотел победить. Но ведь чтобы победить, он должен перестать быть ничтожеством, верно? Только вот сколько бы людей не говорили ему как он красив и силён, сколько бы матчей он не выиграл, прожигающее чувство ненависти не желало уходить. Плюсом ко всему появился гений-первогодка, которым его заменили. И он сорвался. Он плакал и кричал как ненавидит себя, кричал о том какое он ничтожество. На крики прибежала его мама.       Так он впервые оказался у психотерапевта. Врач выслушала его жалобы, поставила диагноз: “депрессивный психотический эпизод” и предложила дневной стационар. Тоору возмутился: что он, псих какой-то? Отказался, но приезжал. Ему подобрали таблетки. Получилось не сразу — первый препарат его просто “выключил”, он забыл, как провел день. С ним провели несколько сеансов, он пропил курс антидепрессантов, и вроде бы жизнь наладилась.       Он хорошо помнит, как ему начало становиться легче. Прошел месяц лечения, он ехал в автобусе, посмотрел в окно и вдруг увидел осень. Был октябрь, деревья уже стояли разноцветные, а он только заметил. К нему стала возвращаться радость: от того, что за окном солнце, от того, что он съел мороженое, и оно вкусное. Вернулись все чувства, которые отняли панические атаки и депрессия. Осталось только липкое чувство неуверенности. Но это было не так страшно. Он думал, что на этом всё, больше никогда этого с ним не случится. Он ошибался.       Неожиданно даже для себя Тоору начал замечать, что женское внимание его только раздражает, и он охотно применял бы общество скучных и непривлекательных дам, на общество очень даже привлекательного лучшего друга. Но тут было абсолютное поражение. Ивадзуми любил девушек. Девушек и только девушек. А Тоору слишком ничтожен, чтобы ставить свои чувства и предпочтения выше его.       Состояние Ойкавы начало ухудшаться в конце третьего года старшей школы. Но всё покатилось под откос именно после победы Карасуно в отборочных. Его обскакал его же кохай. Иронично. Он всегда знал, что он полная бездарность. На следующий день он разбил зеркало в ванной. Он сделал это неосознанно, словно избавляясь от того, что он ненавидит. Только вот Ойкава Тоору ненавидел себя. О том, что было в средней школе не знал никто, кроме его матери. Он не стал говорить об этом Иве-чану. Хотя тот и пытался выпытать у него информацию, но вскоре сдался, решив, что Ойкава сам всё расскажет, когда придет время или, он будет готов. Только вот мальчик не собирался этого делать.       Никогда.       Ни за что.       Даже под пытками.       Он бы умер, но не признался бы лучшему другу.       Кто он такой, чтобы причинять своим существованием неудобства? Особенно Иваизуми. И в этот раз пошёл к врачу сам. Ему поставили тот же диагноз и назначили лечение. Только вот ни черта это лечение ему не помогало. И вскоре он забил. На всё. На себя. На окружающих. Но только не на Ива-чана. Школьная влюбленность не желала покидать Тоору, но он даже не смел думать о взаимности. Ведь он должен знать своё место. За что Иваизуми должен любить его?       Правильно.       Не за что.       15 минут назад ему пришло приглашение на свадьбу. На свадьбу лучшего друга. А сейчас Ойкава смотрит в стену. Нет, он конечно рад за него. Но что делать ему, если его сердце разрывается на части. Если он видит в себе только угрозу. Если он хочет умереть как можно быстрее, но из-за него пострадают другие.       Его разрывало на части. Сейчас вцепившись обгрызанными от стресса ногтями в старые, уже местами порванные во время прошлых истерик обои, он стал шептать что-то невнятное еле шевеля губами. Он уткнулся лбом в стену и зарыдал. Он бил ее кулаками, начал содрогаться в конвульсиях, но плакать не переставал. Грудь сдавило. Ему не хватало воздуха. Он задыхался. И мечтал наконец избавить мир от такой ошибки как он. От ошибки, сердце которой всё же надеялось на любовь. Его любовь. Когда его плечи перестали подрагивать, а веки стали тяжёлыми, он погрузился в абсолютную темноту. Такую привычную. Она окутывала его, словно вода из мутного озера, пока Тоору медленно умирал изнутри. Ну хотя бы создавался контраст с белым потолком в который так часто пялится Ойкава. Он пялится туда каждый раз когда у него бессонница. А если учитывать, что бессонница у него каждую ночь если он не проглотит таблетку снотворного, то можно понять насколько этот потолок осточертел Тоору. А ведь если задуматься, то он убивал сам себя. Его мысли рушили его самого, а с телом, хм... А с телом ему, наверно, кто-нибудь поможет.       Сознание постепенно возвращалось на свое законное место, а брюнет, хозяин этого сознания, откровенно говоря, возвращаться не желал. Голова трещала по швам, тело ныло и не желало подчиняться своему владельцу, а желудок превратился в мясорубку. Ощущение было отвратительным. Как будто ты выплюнул свои внутренние органы, а потом кто-то запихнул их обратно. Но несмотря на это Ойкава встал, хотя ноги его еле держали. Он нашел опору в круглом столе, посередине которого красовалась неглубокая, но длинная трещина. На столе валялась банка из-под таблеток, а само лекарство было разбросано по всей кухне.       Стоп, подождите. Кухня! Тоору точно уверен, что он вырубился в коридоре. Хотя половину свой истерики он даже не помнит. Ну и ладно. Это не столь важно. Ойкава решил вернуться в коридор. Картина была ужасней, чем обычно. На стене были ярко-алые пятна. Когда парень подошел поближе, то понял, что это его кровь. Неожиданно его ладони начали пульсировать разнося боль по всей руке. Он коснулся одного из пятен и попытался сковырнуть липкую неприятную массу со стены. На пол упал комок свернувшейся крови. Ойкаву затошнило, а желудок впервые за последние три дня подал признаки жизни.       Парень вернулся на кухню и открыл холодильник. А в холодильнике мышь повесилась. А это значит, что придётся выйти на улицу. Ойкава последние время вообще не выходил на улицу. Работал он дистанционно, продукты ему нужны были не всегда из-за отсутствия чувства голода, он ни с кем не общался, а значит покидать квартиру ему не зачем. Но сейчас видимо придётся. И это удручало. Для начала, он обработал и забинтовал сбитые о стену кулаки. У прохожих могли возникнуть вопросы, если бы они увидели руки Тоору. Он надел черную мешковатую футболку и старые чёрные джинсы. А также любимую кепку и темные очки. Сверху он кое-как натянул джинсовку, которую он носил в старшей школе. Она была ему велика. Очень сильно велика. В старшей школе у него была масса тела и желание жить. Сейчас же ни того, ни другого.       Выходя из квартиры, он закрыл дверь и засунул руки в карманы, сжав их в кулаки. Ойкава широкими шагами направился в сторону ближайшего круглосуточного и молился всем богам, которых знал, чтобы не встретить никого из своих знакомых. Как только он свернул за первый угол, к слову всего поворотов было пять, он заметил идущую за ним девушку. Она была одета в красивое платье, поверх которого было пальто, осень как никак. Очень странно видеть девушку в таком виде в этом небезопасном районе.       Через несколько минут Тоору обернулся, чтобы посмотреть идет ли это девушка за ним до сих пор. Она шла. Но увидев, что парень остановился, спряталась за угол. Нарастающее чувство тревоги дало о себе знать. Ойкава начал мысленно себя успокаивать. Что ему может сделать маленькая и хрупкая девушка. Скорее всего ей тоже нужно было в тот круглосуточный. Да. Именно. Им просто по пути. Эти мысли совсем не успокаивали, но кареглазый продолжал искать оправдания поступку той девушки.       Он благополучно дошёл до магазина. Купил продуктов на ужин и сигареты. Нет, он не был заядлым курильщиком, как вы могли подумать. Он снимал с себя стресс подобным образом. Не то чтобы это помогало. Но после одной или нескольких сигарет его мысли возвращались в нужное русло. Чаще всего он курил перед тем, как сесть за работу. Его тонкие пальцы с двух сторон аккуратно сжимали сигарету. Брови были нахмурены, а очки съехали на кончик носа. Его поза расслабленная, изо рта выбираются серые кольца дыма. Сосредоточиться, избавиться от лишних мыслей и начать приносить хоть какую-то пользу. Задача выполнена. А если нет, то нужна ещё одна сигарета.       Сейчас ему тоже не помешает успокоиться. Не хватало ещё панической атаки прямо на улице. Выйдя из магазина Тоору прошёл несколько метров и зашёл в тупик, чтобы покурить. Он достал зажигалку из внутреннего кармана куртки и поднес к уже зажатой между губ сигарете. Но холодный ветер снова воспротивился его замыслу и подул прямо в лицо. Брюнету пришлось отвернуться в сторону каменной стены, чтобы огонь мог достигнуть точки назначения. Но через секунду, и сигарета, и зажигалка упали на асфальт, а к его горлу был приставлен нож. И тело замерло в немом ужасе.       Отлично.       Просто джекпот.       Можно умереть прямо здесь и сейчас.       Хотелось бы напоследок увидеть Ивадзуми, но в общем-то, и так сойдёт.       Когда Ойкава мысленно приготовился умереть от руки простого грабителя, его правое ухо загорелось от чужого дыхания, и послышался мягкий женский голос.       — Ну здравствуй, Ойкава Тоору, — с нервной усмешкой сказала она, намеренно растягивая гласные. — Ты помнишь меня?       Её голос дрожал, да и сама она видимо тоже дрожала.       Ответом послужило молчание. Ойкава и вправду не помнил. В своей жизни он общался с огромным количеством девушек и чувства многих он отверг.       — Не помнишь? Ах, как жаль, милый, неужели у тебя такая короткая память? — продолжила издеваться она.       Неожиданно эта девушка схватила его за щёки и повернула к себе и истерично рассмеялась, но металлический кончик ножа продолжал упираться ему в сонную артерию.       — А Я вот всё помню!— закричала она прямо в лицо Тоору.       Не успев сориентироваться, Ойкава инстинктивно сделал шаг назад и не удержав равновесие упал на землю.       Он посмотрел снизу вверх на девушку, что только что чуть не убила его. Это была та самая девушка, что шла за ним от его дома до магазина.       — Ведь это ты разрушил мою жизнь и карьеру. А я просто искренне любила тебя! — взглядом, полным ненависти она прожгла брюнета.       И тут Ойкава вспомнил. Это была весна, день святого Валентина и второй год старшей школы…       Тогда из окна ярко светило солнце. На парте Ойкавы лежало минимум десять валентинок, несмотря на то, что сейчас только утро. День прекрасно начался и кажется причин для плохого настроения нет. Но только не у Тоору. Ему надоело принимать таблетки, которые растворялись в желудке, а их мерзопакостный вкус чувствовался даже оттуда. Ему надоело притворяться, что всё в порядке. Ещё и у Ивадзуми, кажется, подружка появилась. Не жизнь, а сплошная головная боль.       Он вздохнул и слегка ударил себя по щекам. Нельзя раскисать. Курс лечения почти закончен, а завтра точно будет легче.       Ойкава повернул голову в сторону своего лучшего друга. Он был словно глоток свежего воздуха в душной смердящей комнате. Рука Ивадзуми придерживала голову, которая так и норовила упасть на парту. Волосы его и так не отличались мягкостью и послушностью, но сегодня они были растрёпаны больше обычного, так сказать превзошли сами себя. Изучающий взгляд связующего спустился к уровню глаз.        Ах, какие восхитительные глаза были у Ивы-чана. Брюнет был готов часами смотреть в них и захлебываться в своих эмоциях. И не то чтобы Ойкава был сопливым романтиком, но глаза у Ивы были и правда изумительные. А самое необычное, что они меняли цвет, когда Ива злился или радовался. Когда Иваизуми в гневе орал на Тоору они становились такого же цвета, как плитка горького шоколада. Когда он был серьёзным и задумчивым глаза имели глубокий и даже слегка мрачный серый цвет. А в моменты полные искренней радости и счастья его глаза приобретали голубой оттенок. Эти перемены в Иве настолько завораживали Ойкаву, что в его голове много раз проскальзывали шальные мысли сфотографировать глаза лучшего друга в разных состояниях.       Даже сейчас в момент полной сосредоточенности глаза Ивы притягивали. Они были слегка воспаленные, а еле заметные красные капилляры, которых быть не должно, выходили из краев глазных яблок и направлялись прямиком к зрачку, который был еле заметен на фоне темной радужки. Он явно был раздражен, но старался не показывать этого. У Тоору приподнялись уголки губ. Это была одна из самых милых черт его лучшего друга. Ива и сам знал про свой вспыльчивый характер и грубую манеру говорить и старался сдерживать себя в моменты гнева, чтобы ненароком не ранить чувств другого человека. Скорее всего большинство знакомых Ивы-чана и не предполагают, что за грубым характером кроется самая большая в мире булочка с корицей. И только с Тоору он мог не сдерживать себя, ведь он знал, что его не поймут не правильно и не осудят.       Если бы Ива знал, как больно связующему сейчас он, наверное, бы мир перевернул, но постарался помочь. Это конечно грело душу, но не растопило бы и верхушки айсберга проблем Тоору.       Взгляд брюнета зацепился за чёрные круги под глазами. Ах да. Сегодня же будет опрос по истории. А Мита-сенсей терпеть не может Ивадзуми. Тоору уверен на 150%, что она снова завалит Иву. Никто не знает, чем обусловлена такая лютая ненависть сенсея к доигровщику, но её наличие никто не смел отрицать. Он, бедняжка, похоже всю ночь учил.       Ойкава обратил внимание, что сегодня Ива без пиджака. Видимо забыл надеть. Всё-таки недосып плохо на нём сказывается.       На нём сейчас только белая рубашка и судя по всему надета она на голое тело. По Тоору прошлись короткие, но хорошо ощутимые импульсы.       Рубашка.       Надетая на голое тело.       На тело Иваизуми.       А под этой рубашкой крепкая красивая грудь Ивы.       Розовые соски и пресс, который он видел много раз в раздевалке.       Ох сколько усилий ему нужно каждый раз, чтобы проигнорировать такое чудесное зрелище и не залипнуть, пуская слюни.       Эти мысли будоражила его сознание. Он слегка взъерошил свои волосы, чтобы прикрыть покрасневшие кончики ушей и начал дышать медленно и глубоко, чтобы успокоить не на шутку расшалившиеся мысли и бешено стучащие сердце.       Натянув привычную улыбку Ойкава направился к месту, где сидел Иваизуми.       Последний пристально смотрел на свою дополнительное домашнее задание по истории. Видимо он сейчас придумывал самый болезненный способ убийства человека, который это ему задал. Тоору зашёл за спину Ивы и пробежался глазами по бумажке с заданиями.       — Ива-чан, ты такой невнимательный! У тебя здесь ошибка, — ткнул пальцем брюнет в одно из заданий.       — Ошибка здесь только одна. И это ты, — грозно сказал Ива. — А у меня всё правильно.       — Фи, как грубо, Ива-чан. В 15 номере ты перепутал Период Нара* с периодом Хейан*.       — Чёрт! Ты прав.       — Конечно. Я всегда прав.       — Заткнись или я тебя ударю.       Ойкава с видом оскорбленной невинности вернулся к своему месту.       Ну и ладно. Не очень то и хотелось.       Вредный Ива-чан, который не знает историю.       Ещё и первым математика. Ужас.       Время тянулось медленно, словно стекающая жидкая карамель. Подумав об этом, Ойкава облизнулся. Ему скорее хотелось на тренировку. Взять в руки мяч. Сделать пасс. Все эти вещи стали приносить намного больше удовольствия, чем раньше. Вот уже подходил к концу урок английского. А следующим и последним на сегодня предметом была история.       После звонка Тоору снова повернул голову в сторону парты Иваизуми. Тот напряженно вчитывался в текст какого-то учебника. Брюнет, решив не мешать, вышел из класса и направился к автомату с напитками. Обеденный перерыв как никак. А так как ел он мало из-за постоянной тошноты, которая являлась последствием панических атак, то упаковки молока на обед ему бы хватило. Когда он почти дошёл до него, кто-то схватил его за рукав рубашки. Ах, да. Сегодня же День Святого Валентина. Кто-нибудь обязательно решит признаться в любви в этот романтичный праздник. Сейчас за Ойкаву держалась милая низенькая девушка с длинными волнистыми волосами. На вид первогодка, но может быть и второгодка просто маленького роста.       — Ойкава-с-семпай, — голос девушки сильно дрожал из-за волнения. Но сделав глубокий вдох, она собралась с мыслями.       — Не могли бы вы выйти со мной на улицу?       Тоору знал зачем она позвала его на улицу. В её руке, которую она отчаянно пыталась скрыть от взора брюнета, было письмо в розовом конверте. Признание в любви. Эти девочки со своей любовью, конечно, уже в печенках у Ойкавы сидели, но не они же не виноваты в своих чувствах.       До урока оставалось всего десять минут и Тоору уже приготовился выполнить просьбу той девушки, как из-за угла выбежала учительница истории с большой коробкой в руках.       — Ох, Ойкава-кун, как хорошо, что ты здесь. Помоги мне с коробкой.       Тоору не знал, почему из огромного количества парней, стоящих в коридоре Мита-сенсей попросила именно его, но сейчас такое стечение обстоятельств только обрадовало парня.       — Прости. Давай в другой раз, — крикнул он, убегая в сторону учителя.       Когда он подошёл ближе к сенсею, то сразу понял, что сегодня с ней что-то не так. Эта женщина всегда носила странную одежду и была экстравагантной, но сегодня превзошла сама себя. Её косо подстриженная чёлка была закручена в разные стороны, первые две пуговицы полупрозрачной рубашки были расстегнуты, а губы были неровно накрашены красной помадой. И эта же красная помада отпечаталась на её передних зубах. На ресницах комками лежала черная тушь. Бррр. Ночной кошмар любой нормальной девушки. Но Тоору это не особо заботило. Эта женщина всего лишь его учитель, так с чего бы его должен волновать её внешний вид. Его также не интересовало содержимое коробки. Он молча взял её и направился обратно в класс. Сегодня бедный Ойкава Тоору остался без обеда.       Дойдя до кабинета он поставил коробку на стол и вздохнув вытер испарину со лба. Прозвенел звонок. Ещё немного и тренировка. Осталось только дождаться. Началась история и запланированный опрос. Мита-сенсей спросила несколько человек и Ойкава уже понадеялся, что Иву не спросят. Но думать так было неимоверно глупо. Его спросили самым последним. Он держался максимально уверенно. Во всех жестах и словах проскальзывали результаты его стараний. Ночь за учебниками давала о себе знать. С каждым правильным ответом Иваизуми, вопросы становились сложнее, а лицо Миты-сенсея всё больше превращалось в искаженную злобой гримасу. Но вдруг её губы растянулись в уродливой улыбке.       — Хорошо, Ивадзуми. А теперь расскажи мне про революцию Мейдзи*.       Что? Эта тема только через два параграфа. Конечно, никто не сомневался, что эта курица снова завалит Иву, но это уже беспредел. В классе повисло напряженное молчание. У всех в голове крутилась одна мысль: “Несправедливо”.       На лице Ивы можно было увидеть черты еле скрываемого гнева. Он не просто раздражен, он взбешен. Но грубить нельзя. Он делает глубокий вдох и отвечает.       — Я не знаю, — его голос похож на голос робота, а руки сжаты в кулаки. Они сжаты до такой степени, что скорее всего на ладонях доигровщика останутся ранки от ногтей.       А Мита-сенсей с садистским наслаждением наблюдала за этой картиной. Почему-то сегодня эта женщина казалась будущему капитану Сейджо ещё более мерзкой, чем раньше. Что такого ей сделал Иваизуми? Тоору было невыносимо смотреть, как он прикрывает глаза рукой и плотно сжимает губы. Этот парень был на границе злости и отчаянья. После звонка он со скоростью света вылетел из класса. И только Ойкава собирался последовать за ним, как сенсей остановила его.       — Останься на пять минуточек, Ойкава-кун.       Тоору пришлось остановиться. Его колотило от злости и нетерпения. В тот момент он ненавидел эту женщину больше всего на свете. А она, словно специально, очень долго копалась в своей сумке, а потом резко подняла голову. В её руке находилась какая-то бумажка, которую она протянула Ойкаве.       — Давай встретимся после твоей тренировки. Я угощаю. Это адрес.       Совершенно не подумав, брюнет кивнул и побежал в сторону спортзала. Но когда он уже был готов войти в помещение всё его тело вмиг онемело. Дыхание начало сбиваться воздуха не хватать. Как так? Неужели снова паническая атака? Но чёрт возьми почему сейчас? Их не было уже больше недели. Что-то встало комом в горле Ойкавы. Слёзы, безвыходность или всё вместе? Единственное, что он мог сделать — это взять себя в руки. Но говорить куда проще, чем делать. По минимуму приведя себя в порядок Тоору зашёл в спортзал.       — Где ты шлялся?!       — Ива-чан, не злись.       — Переодевайся быстрее!       Это был самый сложный диалог за всю жизнь. Пусть он и длился три секунды, но именно в этот момент для Тоору было самым сложным заданием выдавить из себя хотя бы пару слов.       Сейчас ему нужно выйти из раздевалки, натянуть дежурную улыбку и вести себя как обычно. Нужно было…       — Матсукава! В чём проблема!? Я пасую как обычно, почему ты не можешь нормально пробить?! У тебя, что руки из задницы растут?       — Эм...Прости?       — Нафига мне твои извинения? Чёрт!       Ойкава швырнул мяч в стену и сбежал в раздевалку.       — Что с ним сегодня? — спросил Матсукава у Иваизуми.       — Без понятия.       Ива волновался за друга сильнее обычного. Это придурок всегда с головой не дружил, но он никогда не срывался на команде. Когда Хаджиме пришёл в раздевалку, Тоору там уже не было. Похоже он ушёл домой. Волнение усилилось.       Ойкава бежал по улице. Из его глаз катились слезы. На выходе из школы он врезался в кого-то, а сознание решило оставить его именно в этот неловкий момент.       Ойкава очнулся в чужом доме. Ему с трудом удалось открыть глаза, но через секунду после этого он подумал, что лучше бы не открывал. Он находился в маленькой тёмной комнате. Дверь была заперта. Окна плотно закрыты шторами, а на белых стенах висели фотографии. Взгляд Тоору зацепился за одну из них. Его лицо исказилось от ужаса. Это была его фотография. И все фотографии в этой комнате были его.       Фотография, где он смеётся. Где он ест. Где он вытирает пот краем своей футболки. Откуда, черт возьми, эти фотографии! Кто их сделал? Где он вообще?       В голове проскочила единственная мысль — заснять всё это. Он достал телефон, который очень удачно оказался у него в кармане и сфотографировал стены комнаты. Он не с первого раза попадал на кнопку, его трясло, истерика опять пыталась завладеть парнем. Но когда он услышал приближающиеся шаги решил притвориться спящим. Благо он актёр без Оскара и вряд ли его раскроют.       Дверь открылась и шаги становились всё ближе. Кто-то сел рядом с парнем и взял его за руку.       — Ох, мой милый бедный мальчик.       Ее голос он узнал бы из тысячи.       — Они все тебя не достойны. Никто из них, только я. Как славно, что ты сам пришёл в мои объятья. Я тебя теперь никуда не отпущу. Красивый, сладкий, Ойкава-кун.       Она легла на Ойкаву, прижалась своей грудью к нему. Её руки приподняли края футболки. Она стала фанатично шептать.       — Теперь ты весь мой. Я знаю о тебе всё. Ты вся моя жизнь. Только я люблю тебя, а этот глупый Иваизуми тебе не нужен. Как же я ненавижу его. Почему он всё время рядом с тобой. Он уродец. Тебе нужна только я. Только я. Только я. Только я.       У Тоору выступил холодный пот. А она задрала футболку ещё больше. По телу волейболиста прошлось что-то мокрое и шершавое. Это был язык. Стало мокро и мерзко.       — Ммммм… Какой Ойкава-кун вкусный. Ты мой великолепный мальчик…       Тоору боялся шевелиться, он даже дышать боялся. Эта женщина сумасшедшая, любой бы уже понял.       — Хм, когда же ты проснёшься? Мне нужно будет отлучится, надеюсь ты будешь хорошим мальчиком и не уйдёшь от меня. Ведь теперь мы будем вместе навеки, и никто нас не разлучит.       Она погладила его по щеке. Потом Тоору почувствовал, как его руки поднимают вверх. Его запястья стягивает какая-то ткань. Эта дура привязала его к кровати! И как теперь отсюда выбираться?       Дверь закрылась. Звук от ключа в замочной скважине был еле слышен. Но для Тоору этот звук был призывом к действию. Волейболист открыл глаза, он еле сдерживал очередную паническую атаку. Он плакал. Но времени было мало. Он повернул голову вправо и увидел, что руки привязаны куском какой-то простыни. Тоору резко согнул руки в локтях и ткань затрещала. На третью попытку она порвалась. Тоору встал с кровати и открыл окно. С улицы светил один не особо яркий фонарь. Людей не было. Брюнет посмотрел вниз.       Сейчас он на втором этаже. Нужно прыгать.       В висках стучало, озноб стал дополнительным аттракционом. На стене дома был написан адрес. Тоору вызвал такси и уехал, благо деньги, не потраченные на обед, были при нём.       На следующий день заявление и фотографии с телефона подростка лежали в отделении полиции. А состояние Ойкавы ухудшилось. Он не мог забыть этого. Она стала появляться в его кошмарах. Ненормальная Мита—сенсей. Его панические атаки проявляли себя всё чаще, а мир снова превратился в серое пятно. Как видите легче не стало.       Ойкава поднял взгляд. Его лицо отражалось в зрачках женщины. Её глаза были наполнены гневом и буквально вылезли из орбит. Нож всё ещё был приставлен к горлу.        Тоору стало плохо. Паническая атака. Снова. А самое главное, как вовремя. Его начало трясти. Мир кружился, взгляд не фокусировался. Возможно осознание того, кто стоит перед ним заставило Ойкаву бояться ещё больше. В этой девушке на вид не более 27 лет, жила та самая ненормальная женщина, которая осталась в воспоминаниях со старшей школы. Но вдруг она убрала нож от горла и влепила пощёчину парню, да такую, что он приложится головой об асфальт. Темные очки отлетели в сторону, кепка упала с головы брюнета. Но сейчас чувство удушья заставляло забыть о боли. Он свернулся в позу эмбриона и попытался взять себя в руки, но безуспешно. Он не знал сколько он уже так лежит. Да и какая уже к чёрту разница. Его глаза были закрыты. Дыхание по-прежнему было неровным, а воздуха не хватало. Жизнь не очень радовала последнее время. И смерть казалась Тоору лучшим выходом. Поэтому он просто лежал. Ему было всё равно.       Но через несколько секунд Ойкава резко открывает глаза, из-за острой боли в правом боку. Он поднял руку чтобы ощупать место раны. Она пырнула его ножом. У него течёт кровь. Он умрёт. Он уверен.       Его перевернули на живот. И пырнули ещё раз. Больно. Потом ещё раз. Ойкава хрипит. Ни голос, ни крик не вырвались из горла. Он посмотрел на её лицо, перемазанное в его крови. Оно показывало лишь искреннюю радость.       — Тоору-кун, ты такой классный. Таким беспомощным и раненым, ты только больше меня возбуждаешь.       А потом она рассмеялась. Нет, не как злодеи в мультиках. А по-детски весело. Она заливалась смехом словно маленький ребёнок. Но было не менее жутко.       — Эй, что вы вытворяете?!       Голос взрослого незнакомого парня.       Это последнее внятное воспоминание Тоору. После сознание покинуло его.       Иваизуми несколько часов назад вернулся в Мияги. Он скучал, по своему непутевому лучшему другу и желал скорее встретиться с ним. Вдруг его телефон завибрировал в кармане. Вспомнишь, как говорится лучик, вот и солнышко.       — Да, Ойкава.       — Здравствуйте, вам знаком владелец этого номера?       — Здравствуйте, да знаком. А почему...       — Простите, нет времени объяснять. Вашего друга везут в 4 районную больницу с ножевыми ранениями. На него напали. Вы слы...       Ива сбросил звонок. Как так. Чёрт Нужно срочно поймать такси. Он перехватывает первую машину, которую находит.       — 4 районная больница… как можно скорее… п-пожалуйста,.— пытаясь отдышаться говорил он таксисту.       Твою мать! Ну как же так! Почему это вообще произошло. Иваизуми и так мучила совесть, за то, что он редко связывался с лучшим другом, а сейчас на него напали. Что с ним происходит? Почему на него напали? А самое главное — как он... Эти мысли не давали покоя Иве. А если он.... Нет. Нельзя даже мыслей таких допускать.       Он смотрит на свой телефон. Инко звонит. Он сбрасывает. Грубо, но она поймёт. Когда узнает, что произошло. Хаджиме много рассказывал ей об Ойкаве. Возможно сейчас она знает его даже лучше, чем сам Иваизуми. Хотя, нет это невозможно. Никто не знает Тоору лучше Иваизуми. Эти мысли помогали на секунду отвлечься от ужасной картины в голове. Где Тоору весь в крови лежит на холодном асфальте. Чёрт, почему нельзя ехать быстрее!       Парень грызет ногти. Не думать не думать не думать. Но не думать невозможно. На лбу выступил холодный пот. Хаджиме вытер лицо обеими руками. Помассировал виски. Ничего не помогало от паники. Из этого состояния его вывел голос пожилого таксиста.       — Эй, парень, ты меня слышишь? Случилось что—то?       — Случилось, дедуля, случилось.       Он был не в силах сказать больше.       — Возьми в бардачке пузырёк с зелеными таблетками. Выпей.       Сам не зная, зачем Иваизуми послушал этого старика.       — Глотать?       — Глотать.       — Что это было?       — Валерьянка. Всё будет хорошо верь в это.       — Спасибо, спасибо, дедуль.       — Не за что, сынок.       До больницы чуть больше километра. Впереди огромная пробка. А времени мало. Иваизуми кидает деньги на сиденье и выбегает из такси. Он несется по проезжей части, обегая машины. Потом он передвигается на тротуар. Перед глазами туман дыхание опять сбилось. И вот он стоит перед входом в больницу. Он подбегает к стойке регистрации.       — Здравствуйте, сюда недавно поступил мой друг с ножевыми ранениями, скажите он же поступил к вам?!       — Молодой человек, успокойтесь. Назовите имя вашего друга.       — Ойкава Тоору.       — Да, такой у нам поступил полчаса назад. Сейчас он в операционной. Подождите пожалуйста здесь или приезжайте примерно через 2 часа, когда закончится операция.       — Спасибо. Я подожду.       Иваизуми уже собрался отойти от стойки, как вспомнил нечто важное:       — Скажите, а с ним кто-нибудь приехал?       — Ах, да. С ним приехал молодой парень. Смотрите, вон тот, в красной куртке, стоящий у двери.       — Благодарю.       — Хей, — Иваизуми подошёл к юноше, на вид лет 17-18. Он смотрел в одну точку, в руках сжимая вещи пострадавшего. — Это я ответил на звонок.       — Ох, здравствуйте, — мальчик засуетился, передавая вещи Хаджиме. Нет, ну точно школьник. — Мне очень жаль. Я, наверно, пойду.       — Постой, он сильно ранен? — взгляд Ивы встретился с грустным даже сочувствующим взглядом парня.       — Я не знаю насколько всё плохо, но его пырнули ножом несколько раз. Простите, мне нужно дать показания в полиции. Я…       — Да, спасибо.       Брюнет проследил за убегающим подростком и уставился в пол. Иваизуми закусил губу, все поджилки тряслись, всё что он мог сейчас сделать это сесть на эту чертову лавочку и ждать. Несколько раз пырнули ножом. Эта фраза долбилась о стенки черепа, то и дело мельтеша в голове Ивы.       Но бессонная ночь и весь стресс, пережитый за последние 24 часа давал о себе знать. Через 5 минут, облокотившись на стену, заснул. Но даже во сне он сжимал в руках серую кепку Ойкавы, которую сам же и подарил ему на шестнадцатый день рождения.       Ойкава просыпается от яркого солнца. Он прикрывает источник света рукой и открывает глаза. Он поднимает правую руку, сжимая и разжимая ладонь.       Он жив.       Начиная ощупывать место ранения, он обнаружил что его бок в порядке. Тоору лежит на траве, в каком—то парке. Ах, это же тот самый парк, в котором он вместе с Иваизуми гулял после школы в младших классах. Именно здесь они впервые взяли в руки волейбольный мяч. Приятные воспоминания заставили парня улыбнуться. Давно он не чувствовал себя так хорошо. Уютно, спокойно, умиротворенно. Ойкава встал на ноги и осмотрелся. Буквально в двух метрах от него играли двое мальчишек. Он подошел ближе. Вдруг один из них побежал на него.       — Эй, осторожно! — Ойкава зажмурился, приготовившись к столкновению.       Но столкновения не произошло. Мальчик прошёл прямо сквозь него.       Ойкава пригляделся. Этот пацан очень сильно был похож на него самого, только маленького, со спины. Потом мальчик повернулся и посмотрел прямо в глаза Ойкаве. Ну или последнему так показалось.       Тоору обомлел. Этот парень и есть он. Только маленький. Маленький, улыбающийся Ойкава Тоору. А другой мальчик оказался маленьким Иваизуми. Удивительно. Наверное, он умер и попал в рай или просто спит. Но как же ему хотелось, чтобы всё это было реальностью.       Брюнет подошёл к одному из деревьев в парке и сел, начав наблюдать.       На поляне сидели два мальчика и что-то увлеченно рассматривали.       — Эй, Ива-чан, смотри какая гусеница.       — Фу, блин, убери её от меня. Это мерзко.       — Ива, ты обидел бедную гусеничку. Не переживай, он это не со зла, — прошептал мальчик насекомому. — Ива, извинись перед ней.       — С чего бы? Почему я должен извиняться перед глупым насекомым. Если ты думаешь, что она нас понимает, то ты тоже глупый, Тупокава.       — Но откуда ты знаешь, что она не понимает? И вообще почему это я глупый. Вот мама говорит, что я очень даже умный.       — Все мамы так говорят.       — Какой ты противный, Ива-чан.       — Ну я хотя бы не идиот. Никому не нравятся идиоты.       — И что?       — А ничего. Помнишь Накомура-сенсей говорила, что когда мы вырастем, то обязательно полюбим кого-нибудь и женимся.       — Помню, конечно. Это же было вчера.       — Ну, а глупых никто не любит. Вот и останешься один.       Наступила тишина. Было слышно лишь пение птиц и стрекотание сверчков. И через несколько секунд послышались всхлипы. Взрослый Тоору смотрел на эту сцену, испытывая чувство дежавю. Он вспомнил этот день.       Иваизуми вздрогнул.       — Эй, ты чего плачешь?       Мальчик обхватил лицо друга ладошками и повернул к себе. Он испуганно начал вытирать слёзы Ойкавы.       — Ива, я не хочу оставаться один.       — Да не останешься ты один.       — Но ты же сказал, что я глупый, а глупых никто не любит, — мальчик начал плакать ещё сильнее. — А значит я останусь один... Но я не хочу прожить жизнь в одиночестве, Иваааа.       Иваизуми нахмурился и привстал на коленях. Он обнял маленького Тоору за шею, прижав его голову к своей груди. Он начал гладить его по волосам.       — Ты не останешься один, я тебе обещаю.       — Но когда-нибудь ты полюбишь девушку и женишься на ней, а я останусь один.       — Не полюблю.       — Полюбишь.       — Да, даже если полюблю, тебя я никогда не брошу.       — Обещаешь? — малыш Тоору обнял друга в ответ, последний раз всхлипнув.       — Обещаю, — щёки Ивы слегка покраснели. — И вообще может я тебя полюблю и женюсь тоже на тебе.       Ойкава поднимает заворожённый взгляд на Иваизуми, смотря ему прямо в глаза. Шмыгнув носом, он широко улыбается.       —Хорошо!       А Ива-чан краснеет ещё сильнее и отводит смущенный взгляд.       Тоору, который сидел под деревом и наблюдал, неожиданно почувствовал, что по его щекам текут слёзы. Когда он последний раз чувствовал себя настолько счастливым? Он уже не помнил об этом дне, ведь это было так давно. Но сейчас он снова пережил, возможно самый счастливый момент в своей жизни. Но вместе с этим счастьем его грудь разрывало отчаянье.       Ива-чан, ты не смог выполнить своего обещания.       Тоору продолжал смотреть на свое воспоминание. Два счастливых обнимающихся мальчика заставляли все светлые чувства, что остались в нём, проснуться.       Неожиданно картинка в голове начала расплываться, а вскоре и вовсе исчезла. Ойкава словно оказался в тёмной комнате. Он услышал шуршание и пиканье медицинских приборов. Он почувствовал, как лёгкий ветерок еле касается его тела.       Он жив, но словно ослеп.       Тоору попытался сжать ладонь в кулак и пошевелить ногой.       Не вышло.       В этот момент он услышал, как открывается дверь.       Чуть ранее Иваизуми разбудил громкий голос врача.       — Здесь есть родственники Ойкавы Тоору?       — Да, я здесь. С ним всё в порядке?       — Операция прошла успешно, внутренние органы не задеты. Но есть одно “но”.       — Что?       — Он в коме. Видимо прежде, чем получить ножевые ранения, он упал и сильно ударился головой. Это стало причиной кровоизлияния и впадения в кому. Когда он очнется никто из врачей сказать не может.       — Я могу что-то сделать? — спросил Хаджиме дрожащим голосом.       — Да, знаете вы можете приезжать и разговаривать с ним. Многим это помогло вернуться.       — Можно в-взглянуть на него.       — Лучше приезжайте завтра.       — Как скажете, доктор.       Иваизуми на ватных ногах вышел из больницы. Он взрослый крепкий парень и не должен плакать. Но он не может успокоиться. Он сел на ближайшую лавочку, а слёзы сами покатились из глаз. Вибрирует телефон. Инко звонит. Надо взять.       — Да? — голос предательски дрожит.       — Почему ты так долго мне не отвечал?       В ответ тишина. И тихие всхлипы.       — Ива? — тихий голос послышался из трубки. — Ива?!       — Прости,— прохрипел парень.       — Ты что плачешь? Эй, что случилось? Не молчи, Ива, прошу!       — Ойкава, он, на него напали. Сейчас он в коме. Я не знаю как мне быть, Инко… Очередной всхлип. Девушка впервые столкнулась со слезами этого парня.       — Мне приехать?       — Да.       Связь прерывается, лицо закрыто руками.       И чувство безысходности единственное что осталось.       Спустя два дня Иваизуми решился пойти к лучшему другу. Инко, которая приехала к нему ничего не спрашивала, за что он был ей очень благодарен. Но было видно, что сама девушка тоже переживает.       Он вошел в палату с заранее купленными цветами. Поставил их в стакан, наполненный водой и посмотрел на друга.       Он казался мёртвым. Щёки впали, черты лица стали более острыми. Сквозь и без того светлую кожу просвечивают вены. Бледный, сухой, мертвый.       Иваизуми не смог дальше стоять, про разговоры и речи не шло. Его трясло. Картина не выходила из головы. И только ещё через пять дней он решил прийти снова. Инко решила пойти с ним. Он не должен убегать. Нужно смотреть правде в глаза.       На входе в палату он встретил врача.       — Здравствуйте, эм…       — Иваизуми.       — Иваизуми-сан, я хотел бы поговорить о вашем друге. Скажите вы знали, что у него диагностирована клиническая депрессия. Уже во второй раз.       Хаджиме словно кирпич на голову свалился.       — Что? А впервые когда?       — В 15.       — Я-я первый раз об этом слышу,— он сглотнул.       — Я предполагал. У пациента явный недобор веса. На его запястьях еле заметные шрамы. Кулаки были сбиты в кровь. От врача он видимо отказался. Он изначально не хотел жить. А в таком случае шанс, что он очнется очень мал. Поэтому будьте готовы к худшему. Если он проснётся это будет не меньше, чем чудо.       Какого чёрта! Клиническая депрессия. 15 лет.       Иваизуми зашёл в палату.       По постукиванию каблуков Тоору понял, что зашла девушка. Звук открывающегося крана и шум воды. Кто-то ещё вошел в палату.       — Что сказал врач? — спросила девушка.       — Инко, у него клиническая депрессия.       Если бы Тоору мог, он бы обязательно вздрогнул.       — В смысле?       — Ну знаешь, когда тебе жить не хочется.       — Эм, ну всех бывает такое состо…       — С 15, мать его, лет! А я не знал, понимаешь! Он пропускал школу, болел постоянно, сильно похудел, но не переставал улыбаться и говорить, что все в порядке! Как я могу называть себя его лучшим другом после всего этого!       Если бы Тоору мог, он бы обязательно побледнел, а с его лба начал бы капать холодный пот.       — Когда он очнется мы вместе с ним пойдём к врачу, — от напряжения Ива отдирал заусенцы с больших пальцев.       — Но у нас свадьба через месяц.       — Давай перенесем.       — Что!? Как ты можешь!?— её лицо покраснело от гнева и возмущения.       — Меня и так не было в его жизни слишком долго. Сейчас ему нужна моя помощь и поддержка.       Инко отошла к окну, задумавшись.       Ива взял руку друга и осмотрел запястья.       — И правда, раны на руках и шрамы, — шёпотом произнёс он. Голоса замолкли. Даже Тоору, ощущал неловкость от этой тишины.       — Ты не понимаешь, он не хотел жить. Ему больно. Он всю жизнь пытался со всем справиться сам. И он был хорош. Во всём: в учёбе, в спорте да и с девушками у него складывалось всё намного лучше, чем у меня. Он для многих был примером для подражания. Всегда такой дружелюбный, улыбчивый. Девушка молчала.       — Был момент, когда он словно перестал быть собой. Похудел сильно. Но спустя несколько дней снова всё стало, как и прежде. Мне казалось, что он расскажет мне, как только будет готов, но он не рассказывал и в итоге, я забыл об этом. Почему он молчал. Я просто не знаю, почему...       Иваизуми разбито смотрел на своего лучшего друга. Он приложил его руку ко лбу.       — Прости. Я знаю, что ты всё слышишь. Прости меня, прошу, — почти не шевеля губами прошептал он.       Если бы Тоору мог, он бы точно заплакал.       — Знаешь, что я тебе скажу, — дрожащим хриплым голосом тихо сказала Инко. — Я приехала сюда, чтобы тебя поддержать. Я знаю, что этот человек важен для тебя. Но мне он никто, — с каждой фразой её голос становился всё твёрже, напоминая сталь. — И сейчас ты заявляешь мне, что хочешь отложить свадьбу. Отложить день, который я жду большего всего на свете из-за него, — она почти что сорвалась на крик. — Из-за своего психически неуравновешенного дружка!       — Послушай, он не…       — Не виноват в этом, да?! А я? А я в чём виновата!? Почему я должна жертвовать своей свадьбой из-за него?!       — Да ничем ты не жертвуешь! — Иваизуми тоже повысил голос. — Ты просто подождешь, а ему это может стоить жизни. Или ты предлагаешь ему умереть?!       — Да для таких, как он смерть — это единственный выход! Какая разница, всё равно он жить не хочет, а тебя он только вниз тянет.       Долгая пауза. Иваизуми с ужасом смотрит на свою невесту.       — Да, как у тебя язык повернулся. Он же всё слышит.       — Вот и пусть слушает. Может помрет быстрее, — девушка вышла из палаты слегка хлопнув дверью.       — Прошу тебя, не слушай её, Тоору, я вернусь завтра. Сейчас мне нужно кое-что уладить. Прошу подожди до завтра.       Иваизуми ушёл.       А у Ойкавы всё сжалось внутри. Он осознал насколько правдивы слова той девушки.       Утро Иваизуми было совершенно не радостным. Вчера в край поругавшись с Инко, он не смог заснуть. Голова разрывалась на атомы, ничего неожиданного, человек привыкший спать 8-9 часов не может быть в норме после трёх часов сна. Но он помнил, что обещал прийти к Ойкаве.       Чувство вины убивало его. Сколько же его не было. А Тоору не справлялся. Возможно он снова взял на себя слишком много. С человеком происходит тоже самое, что с красками. Если смешать несколько правильно подобранных цветов, то можно получить великолепный, единственный в своем роде оттенок. Но стоит переборщить с количеством красок, и вместо шедевра получается сгусток непонятного грязного цвета, разбитый, печальный, почти мёртвый. Такие люди как Тоору не умеют останавливаться и пытаются нести всё на себе. Если подумать об этом ещё чуть—чуть, то можно прийти к простому, лежащему на поверхности выводу. Не перегружай себя. Но если бы это было так просто, в мире не уходили бы на тот свет по собственной воле тысячи людей каждый день. Если бы тот же Ойкава знал, что он не обязан был справляться со всем один.       Точно. Иваизуми обязательно скажет ему об этом. Нужно только дойти до палаты. Парень искренне верил, что всё наладится.       Тоору жив. Об этом его информировали пиликанье медицинский приборов и звуки из коридора. Стук каблуков медсестёр, тихие разговоры, всхлипы чьих—то родственников. А ведь если подумать, то у него тоже были родственники. Мама с отцом на старости лет уехали путешествовать по миру. Сестра вышла замуж и уехала в Америку с мужем. И глупо бы было со стороны Тоору беспокоить их по таким пустякам.       Дверь в его палату снова открылась. Медсёстры уже заходили с утра. Неужели он всё же пришёл?       — Привет.       Ива. Он всё таки пришёл. Ойкава уже и не надеялся, что слова, сказанные Ивой в сердцах окажутся правдой.       — Знаешь, сегодня я здесь надолго. Мы давно не проводили время вместе, не так ли? У меня вот всё хорошо, а у тебя судя по всему нет. Ойкаву окатило холодом. Словно его посадили на вершину Эвереста.       — Мне бы очень хотелось знать почему ты так поступал с собой. Правда. Твоя жизнь, она… Интересна мне. Возможно, ты сам не осознаёшь собственную ценность, но сокровища дороже тебя просто нет. Тоору. Ты… Мне очень жаль…       Иваизуми взял его за руку. Именно в этот момент Ойкаве снова захотелось жить. Захотелось, чтобы Ива держал его так за руку всегда. Но этого никогда не случится.       — Помнишь, ещё в средней школе я вечно твердил тебе, что в одиночку не побеждают. Это же очевидно. Поэтому на площадке шесть игроков. Жизнь и волейбол невероятно похожи, не находишь? А ты до сих пор пытаешься справиться со всем один. У тебя тоже есть право быть счастливым, слышишь?!       — Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — Иваизуми прошептал это фразу, но в голове Тоору он прозвучала на максимальной громкости.       «А что если я могу быть счастлив только рядом с тобой?!»       Он почувствовал горячую слезу, бегущую на подушку.       Ойкава знал, что их любовь разная. И напоминание об этом разрывало его сердце в клочья. В одиночку. Он пытался справиться. Но сейчас спасать, вытаскивать его со дна было уже поздно. Он потерян. Он не совсем, но мёртв. В его жизни были люди, которым он нужен. Которыми он любим. И с его стороны было невероятно жестоко уходить так. Но будет более жестоко заставлять Ойкаву существовать, когда его душа давным давно разлагается. А единственное хорошее светлое чувство, которое в нём осталось, это порочная неправильная любовь к лучшему другу.       — Почему же ты так сильно ненавидишь себя? —снова прошептал Ива.       Веки Тоору слегка приподнялись. В глаза ударил яркий свет. Зажмурившись он повернул голову. Слегка приподняв уголки губ он посмотрел Иваизуми прямо в глаза.       — Потому что всю свою любовь я отдал тебе, — также шёпотом со всей нежностью, на которую он был способен, улыбнувшись, ответил Ойкава.       Всё. Противный долгий писк. Помнится, Тоору хотел умереть, смотря на Иваизуми Хаджиме, который являлся его лучшим другом, первой и единственной любовью.       Он улыбался. Больше он никого не потянет ко дну. Он счастлив. Как и хотел Ива.       Последнее, что он видит растерянный вид Иваизуми. Он вроде бы что—то говорит. Возможно, даже кричит. Но Тоору это уже неважно. Для него время остановилось.       Иваизуми смотрел сквозь людей.       Ему хотелось потеряться.       Тоору умер.       И сейчас, видя его плачущую мать, убитого горем отца и старшую сестру, которой пришлось вколоть успокоительное, чтобы та смогла прийти в себя, он постепенно осознавал, что жизнь его лучшего друга оборвалась. Вчера было отпевание. А сейчас он стоит в чёрном костюме на его похоронах. Только что гроб был засыпан остатками земли. Он лежал там в деревянном гробу, в красивом кимоно, прекрасный, хрупкий, похожий на куклу. Но всё равно мёртвый.       Из его головы никак не выходили последние слова Тоору.       От одного воспоминания Ива по несколько раз передёргивал плечами. То ли ему было холодно, то ли мерзко от самого себя. Он не смог разглядеть боль в глазах Ойкавы. Он не смог его спасти. Он не смог стать человеком, на которого можно положиться. Его похлопали по плечу.       — Прошу прощения, вы случайно не тот самый Иваизуми?       — Простите?       Перед ним стояла симпатичная женщина средних лет. На ней были очки с яркой красной оправой, но её это никак не портило. Скорее даже подчёркивало её обаяние. И её яркие голубые глаза, смотрящие прямо в душу.       — Ох, нет, это вы меня простите. Мне стоит представиться. Меня зовут Рицука Оядзава. Я работала с погибшим. Он был моим пациентом.       И тут до Ивы наконец дошло, кем является эта женщина. Она была психотерапевтом Ойкавы.       — Знаете, Тоору-кун много рассказывал о вас. Он мне даже фотографию показывал. Жаль, что у вас ничего не сложилось, — с огорчением заглянув глаза парню, сказала она. Иве не хотелось говорить об Ойкаве. Но при этом он хотел кричать на весь мир о своём горе.       — Что не сложилось? — тихо спросил Иваизуми.       — Ну как же, неужели он так и не признался вам? Тоору-кун очень сильно любил вас.       Каждый раз, когда девушки проявляли к вам внимание он очень сильно огорчался. Я была уверена, что он признается.       Она продолжала говорить, но Ива уже не слушал. В его голове сейчас случился самый мощный взрыв из всех что возможны.       “...Всю свою любовь я отдал тебе…”       Смысл этой фразы настолько прост, но Иваизуми уловить его было невероятно трудно. Сейчас всё встало на свои места.       — Извините! — крикнул он не на шутку разошедшейся Рицуке Оядзаве. — У меня появилось важное дело.       Ива бежал к месту, где недавно он видел тело Тоору. Люди шли в другую сторону. А он бежал к могиле. Сейчас из его глаз капали горячие слёзы. Слёзы боли, отчаянья, досады, огорчения. Нет, он не плакал. Слёзы падали сами по себе. Он был дураком. Безмозглым идиотом. Пусть любить его так он бы не смог, но какого чёрта сейчас ему хочется обнять Тоору больше всего на свете. Он бежит и бежит, а воздух в лёгких заканчивается, в груди всё жжёт.       Боже, наконец-то. Он добежал. Упав на колени Ива закричал. В нём накопилось слишком много.       — Прости меня, прости. Это я не смог, я… Как же я ничтожен Тоору. Как ты мог полюбить такого человека, как я? Зачем ты меня полюбил?! — утирая слёзы кричал он.       Чьи-то теплые руки обняли Иваизуми за плечи. Он повернулся. Никого нет. Застыв, он посмотрел в небо. Его щёки кололо от слёз и холодного ветра, всё таки конец осени.       — Тоору...