Расплата за ошибку

— Как твоя фамилия? — спрашивает хрипловатый низкий голос с иностранным акцентом. Сам его обладатель сидит за столом в своём кабинете, а прибывшие в хирургическое отделение на практику студенты четвёртого курса в количестве семи человек боязливо жмутся ко входу, не решаясь пройти дальше. Аура здесь, конечно, весьма нагнетающая.       Больница, в которую направили молодых людей, местами ещё не утратила своего совкового шика, но в то же время имела весьма престижный статус платной поликлиники. За окном весна — сезон болезней. Пациенты, нахватавшиеся вирусов в людных местах, заполняют коридоры с восьми часов, а они — четверокурсники — должны заниматься мытьём полов, скатыванием ватных шариков и прочим бредом. Павел отучился четыре года и прошёл весь этот путь от «Не ходи в медицинский, дружище, там пиздец!» до «Я бы хотела, чтобы ты, сынок, стал врачом.», поэтому вместе со всеми сперва возмутился, что их пока не допустят в операционную хотя бы понаблюдать за процессом удаления аппендицита. — Да они одних идиотов сюда присылают что ли…       Парень сначала и не понял, что обращаются к нему. Он разглядывал шкаф с документами, стоя чуть поодаль от одногруппников, разглядывал стены с различными плакатами, изображающими строение разных органов, в конце концов открыто разглядывал самого хирурга. Этот человек не понравился студенту с самой первой встречи, хоть ещё ничего плохого и не сделал. Одна его манера говорить — и та пугала, а ещё зачёсанные назад длинные волосы, убийственный взгляд исподлобья и уверенная похода — всё делало доктора каким-то почти вымышленным злодеем. — Эй, я к тебе обращаюсь! — повторил он, и Павел вздрогнул. — Что? Я не расслышал, простите. Отвлёкся. — Зачем ты пришёл на практику к хирургу, если ничего не слышишь? Тебе бы к лору для начала. Вот, в соседнем отделении, совсем рядом, можешь идти сейчас же.       Молодой человек слегка смутился. Вид улыбающихся товарищей отнял ещё больше уверенности, и студент вообще не нашёлся, что ответить. В его груди клокотало колкое чувство обиды. Да, Павел был обидчивым и вообще тихим. Матерился он только про себя, в своей голове, а с людьми старался говорить культурно и по-настоящему обижался, когда его кто-то пытался задеть. Однако, молчаливое возмущение длилось недолго. Мучения быстро закончились, и группа высыпала из кабинета в коридор. — Вот мразь, — негромко буркнул кто-то из парней. — А мне он понравился, — возразила Виктория — единственная девушка из группы практикантов. — Такой красивый…       Выходя последним, Павел обернулся и посмотрел на табличку, чтобы узнать, как зовут мерзавца, с которым ему предстоит провести две недели практики. Доктор Ежи Гедройц. Причём польское имя, написанное по-русски, читалось довольно нелепо, и в молодому человеку показалось, что будет забавно, если он допишет к нему букву «к». Затею удалось осуществить тут же с помощью красного маркера, и студент, довольный собой, отошёл от двери на приличное расстояние, чтобы безопасно проследить за тем, как хирург с отвратительным характером выходит, чему-то ухмыляясь, но замечает эту букву, меняется в лице и молниеносно стирает её рукавом халата. Однако, некоторые из находившихся в коридоре людей успели это увидеть и теперь прятали улыбки, думая, что Ежи не обратит на это внимания.       «Ого, а он разозлился», — с удовлетворением подумал молодой человек, внутренне торжествующий, что ему удалось отомстить почти сразу же. — Один — один.»

***

      Но закончить негласную войну, которую не объявляли, невозможно, и студенты, направленные на практику, продолжали ненавидеть доктора Ежи, который помимо всего прочего оказался ещё и заведующим хирургического отделения. Он отлично знал русский язык и не гнушался использовать великий русский мат, то есть — говорить всякие очень обидные слова молодым людям, если у них что-то не получалось. Одна Виктория витала в облаках, когда Гедройц находился рядом. Её даже не смущало то, что хирург называл её идиоткой и ругал наравне со всеми. Девушка постоянно грезила о серьёзных отношениях с ним, и это было ясно всем без исключения. — Слушай, — Артём выглядел воодушевлённо. — Есть идея, как проучить эту мразь. Слушаешь?       Они сидели в ординаторской на перерыве. Рядом никого не было. Перерыв других врачей давно закончился, а одногруппники курили на улице, около запасного входа. Тишина. Только снаружи гудели убивающие всё живое энергосберегающие лампы, и слышались редкие голоса пациентов. — Говори, — заинтересованно ответил Павел. Под «Этой мразью» подразумевалось имя доктора Ежи, поведение которого надоело студенту, и он даже пододвинулся ближе, чтобы лучше слышать. — Вот, что я придумал. Меня вчера попросили передать заведующему отделением какую-то папку. Я думал, что тот в кабинете, стучал, стучал — не отвечает. В итоге зашёл, а там никого. Положил папку на стол и решил осмотреться, ну, а чего, зря пришёл, что ли? Я так, без палева, шкафы пооткрывал, ящики проверил. И знаешь, что я нашёл?       Молодой человек вдруг замолчал и прислушался. Снаружи, за дверью, была какая-то возня. То чьи-то шаги, которые то отдалялись, то приближались, то снова тишина. Ручка начала медленно поворачиваться, но потом как будто бы передумала и вернулась в прежнее состояние. Студенты затаили дыхание. По спине прошла дрожь от предчувствия того, что дальше скажет Артём. — Что же ты нашёл? — Ты охренеешь. У него там целый бар в ящике стола! Причём, ящик даже не закрывается на ключ! Я, конечно, не стал ничего трогать, потому что зассал, но теперь понимаю, что поступил, как последний дебил. И от рифмы ничуть не легче. — А в чём заключается твоя идея?       Четверокурсник выдержал паузу, будто решая, готов ли его одногруппник к такому, а потом небрежно бросил: — Да так… думаю всего-то спиздить бутылку коньяка. — Что? — опешил Павел. — Ты в свём уме? А если кто-то узнает? Тебя же выгонят с университета! — Подумаешь, одолжил выпивки у заведующего отделением! Ему богатенькие клиенты всё равно еще надарят. Ну, а что, провёл пару операций, и потом тебя пришли благодарить с конвертом и дорогим коньяком. Схема — во! Тем более, я буду не один. Ты же мне поможешь? — Н-нет! Ни за что!       Бедный паренёк начал заикаться от возмущения, но его товарищ был спокоен, будто бы воровать алкоголь у врачей было для него обычным делом. — А что такого? Если будем действовать вдвоём — нас не поймают! Нужно только отвлечь Ежи, и тогда всё будет хорошо. — Я не буду тебе помогать, Артём. Если вдруг об этом кто-то узнает — нас обоих выгонят из университета. Поступление в медицинский мне очень дорого далось. Я… Я не готов потерять свое место. Нет.       И без того узкие глаза Артёма сузились ещё больше и превратились в щёлочки. Он напустил на себя многозначительный вид, и Павел заметил это. — Что? — А может… Ты просто боишься? Зассал, да? Всего лишь помочь товарищу. Не ты же красть будешь! — Да, я боюсь, — уже менее уверенно ответил парень, — я не хочу вылететь на четвёртом курсе, когда уже большая часть обучения позади! У меня небогатая семья. Они не смогут платить, а сам я ничерта не заработал. — Нет, ты не боишься вылететь из универа. Ты боишься, что тебя опять обматерит этот пшек. Да? Скажи! Ты что, его боишься? — Да не боюсь я его! Я уже сказал, почему не хочу участвовать в этом! — Боишься! Ты просто лох, если это правда. — Замолчи! Ты ничего обо мне мне знаешь!       Нервы студента были на пределе. Его очень легко вывести из себя, если найти больную тему и надавить на неё. Артём в этот раз попал в точку — в самое сердце. — Вспомни, как он тебя обзывал! Вспомни, как он обзывал всех нас! Что он там говорил? «Какие же вы убогие! Зачем вас только, блядь, прислали? Идиоты! Видеть вас не хочу.» — Ты неправильно цитируешь. Всё же не очень много он нас обзывал. А если так хочется проучить — подайте жалобу нашему ректору, и нас переведут в другую больницу. — А нам что с того? Ему же только лучше будет! За маты не увольняют, а мы — просто лишняя ответственность. Нужно лично расквитаться, а коньяк — вроде и не большая потеря, но и не маленькая.       Это было вполне логично, но перспектива что-то красть всё ещё пугала. Но к собственному изумлению Павел осознал, что начинает соглашаться. — К тому же, представь, как мы с тобой распробуем первый в нашей жизни дорогой коньяк! — мечтательно добавил Артём. — И ни с кем не поделимся. Во-первых, потому что могут настучать, а во-вторых, потому что это мы его взяли, как военный трофей, и больше никто. — Умеешь ты уговаривать, — сдался парень. — Но нам же нужно сначала убрать Ежи, а это нелегко. — То есть, ты согласен? — Пока не решил. Это зависит от надёжности плана. — О, в этом не сомневайся. План надёжный, как швейцарские часы, — четверокурсник ещё раз прислушался к звукам снаружи, а потом перешёл на заговорщицкий шёпот: — Слушай…

***

— Ты точно уверен, что получится? — Точно, точно. Главное — не забывай свою часть.       Артём и Павел шагали по коридору, стараясь найти в толпе незнакомых лиц невысокую фигурку в медицинском халате. — Вон она, — первый ткнул одногруппника в бок, и они вместе поспешили подойти к Виктории. Девушка стояла у входа, накручивая рыжую прядь волос на палец. — Привет, Вик. Чем маешься? — Жду кое-кого, — отмахнулась она. — Чего хотели? — Тебя просто искал заведующий отделением, — начал было Павел, как и было задумано, — но если ты занята, мы передадим, что ты подойдёшь позже. — Нет! — мгновенно оживилась та, услышав об объекте обожания, — где он? Я не занята! Ведите меня! — Конечно, — едва сдерживая смех, с наигранным дружелюбием ответил Артём, — пойдём. Доктор сказал подождать возле архива.       Ничего не подозревающая девушка побежала вперёд, постоянно торопя однокурсников, а те лишь переглядывались, подбирая наиболее удачное время. Ежи, тем временем, был в архиве в поисках карты одного из пациентов, но никак не практикантки. — А долго ждать? — обернувшись, спросила Виктория, но не успела и опомниться, как две пары крепких рук затолкали её в архив и закрыли дверь. Подавив бешеный приступ хохота, парни успели отойти лишь на метр, как в дверь изнутри тут же заколотили кулаки девушки. Она даже что-то кричала, но жаль, её одногруппники уже бежали к кабинету заведующего отделением и не слышали ни угроз, ни проклятий, ни бранных слов. — Я всё-таки не понимаю, зачем её было закрывать вместе с ним? — подал голос Павел, пока Артём возился с замком. — Чтобы Ежи подумал, что это она попросила кого-то закрыть их, и на нас не пали подозрения о пропаже алкоголя.       В коридоре было пусто и тихо. Пока происходило вскрытие замка, студент вгляделся в написанную вручную (причём явным почерком доктора) записку, прикреплённую к двери:

«Тому, кто добавляет букву «к» на мою дверную табличку: если я тебя поймаю — ты труп. Доктор Ежи.»

      И в голове тут же как будто что-то щёлкнуло. Автоматически достав из кармана красный маркер, студент дописал злосчастную букву к имени Ежи, но не на табличке, а к подписи в записке. Маленький штрих, который повлечёт за собой большие последствия. — Готово! — Артём приглашающе повернул ручку.       Дверь открылась не без труда и скрипнула, пропуская молодых людей в кабинет. — Давай живее! Бери, что нужно, и уходим! — постоянно оглядываясь, поторопил приятеля парень. — Я уже, — довольно отозвался тот, поднимая над головой, как трофей, бутылку хорошего коньяка.       Но ничто никогда не остаётся без следа, и Артём в пылу кражи не заметил торчавшего из стола самореза, который не позволял столешнице ходить ходуном. Неудачный взмах рукой — и он оставил неглубокую рваную рану на руке вора. Тот глухо вскрикнул, но коньяк из рук не выпустил. — Блядь, — выругался Артём. — Я, кажется, порезался. Ты возьми коньяк, и валим отсюда!       Он передал бутылку другу через стол. Павел, у которого от волнения дрожали руки и ноги, и сердце билось в бешеном ритме, кое-как схватил её, стараясь не выпустить сокровище из вспотевших ладоней, и развернулся, к сожалению, слишком поздно заметив, что этим действием смахнул со стола микроскоп… — Пиздец… — послышался где-то отдалённый отчаянный голос приятеля. — Нам пиздец…       В любом случае, студент не вслушивался в сдавленные ругательства Артёма, а лишь смотрел, как по полу словно в замедленной съёмке разлетаются стёклышки, панельки и другие мелкие детали. Цепкая хватка на запястье на мгновение отрезвила разум, и ноги сами понеслись к выходу. С дрожащими от волнения руками четверокурсник дождался, пока товарищ закроет дверь, и словно во сне побежал по пустому коридору, где шаги отдавались от стен глухим эхом.       Они пришли в себя только в ординаторской, где по-прежнему никого не было. Павел всё ещё судорожно сжимал бутылку за горлышко, пряча её под халатом. Артём старался восстановить сбитое дыхание. — Ты расхерачил микроскоп. Его микроскоп, — всё повторял он, как заведённый. — Не говори ему, пожалуйста! — бросился умолять товарища паренёк, — не выдавай! Это ты втянул меня в это! И теперь из-за тебя нас если не посадят, то из меда точно выгонят! — Да тише ты! Я тебя не выдам. Я никому не скажу. Дело чести.       Помолчали, приходя в себя. Павел мелко дрожал всем телом, прокручивая в голове последние события и варианты дальнейшего будущего. — Я читал, что такие микроскопы очень дорого стоят, — подал голос Артём, отчего его товарищ вздрогнул. — Сколько? — Давно смотрел. На официальном сайте лаборатории около семисот тысяч. Какие-то сверхточные.       Это было ударом. Подсознание шептало: «Пиши завещание.» — Н-но как… А если… — залепетал Павел, — а если нас поймают… И признают виновными, то… заставят платить компенсацию, а потом посадят за порчу имущества! Я… я не смогу столько заплатить. Даже если попрошу денег у матери, всё равно. Что мы наделали… А если в больнице есть камеры? — Да ну, — беспечно отмахнулся собеседник, — какие камеры? Ты дурак? Может, в каких-нибудь суперских и есть, но не в этом захолустье. — Это платная поликлиника! Наверняка есть! А если будут разборки — первым делом посмотрят записи! Зачем ты меня в это втянул?! Я тебя ненавижу! — Ты сам согласился. И не факт, что нас станут подозревать. Вика скажет, что мы закрыли её с заведующим, и всё. А про коньяк никто и духом не знает. Главное — бутылку спрятать. Не против, если я её с собой возьму? — Отвали от меня с этим коньяком. Делай, что хочешь, только ко мне больше не подходи.       Павел отвернулся, давая понять, что разговор закончен, а Артём поднялся с дивана довольный. — Да не ссы, всё хорошо будет. Я вот порезался, и ничего. Потом тебе твою половину коньяка принесу. А вообще ты домой не собираешься? Смена же закончилась.       Получив в ответ молчание, молодой человек пожал плечами и вышел, захватив куртку. У оставшегося в одиночестве практиканта кровь стучала в висках от волнения, а сердце билось, как птица в клетке. Он просидел ещё немного, удостоверившись, что все ушли, а потом выглянул за дверь.       Последние пациенты уходили, забирая в гардеробе вещи. Приёмные часы закончились. Пора было и ему домой.       Павел молча искал номерок, стараясь успокоиться. Все подробности дела он узнает только завтра, а перед этим придётся провести десять мучительных часов в раздумьях, что же будет. Взгляд переметнулся на дверную ручку, а сердце затрепетало — сейчас он переобуется, накинет куртку и выйдет в вечерние сумерки. Но… — Эй, ты! — послышался голос, который студент сейчас больше всего не хотел бы слышать. — Ты же на практике здесь?       Молодой человек сделал вид, что не расслышал, и толкнул дверь, но его схватили за локоть, и пришлось повернуться и встретиться, может быть, со своей гибелью.       Ежи, злой как чёрт, придирчиво оглядел паренька с ног до головы, отчего тот опять задрожал, и протянул: — А-а, это ты, глухой. И чего я удивляюсь? Зажигалка есть? А то я свою потерял. — Н-нет, я не курю, — отозвался Павел, стараясь не показывать, что боится, и облегчённо вздохнул, когда доктор его отпустил.       Он соврал. В кармане его брюк на самом деле лежала зажигалка, но скажи он, что она есть, это действие только протянуло бы время. — Жаль. Дежурство без сигарет ужасно. А спичек тоже нет? — Нет, простите.       Студент стоял вполоборота к заведующему отделением, уже собираясь выходить, но тот, видимо, заметил что-то на его одежде, и снова остановил. — Постой-ка…       «Ну что опять? Что ему ещё нужно?» — томились мысли в голове паренька. Он проследил за взглядом поляка, и сердце пропустило удар. Красное пятно. Грёбаное красное пятно от незакрытого маркера на белом медицинском халате. Видимо, он плохо закрыл колпачок, когда добавлял букву «к» в записке, а чернила на спиртовой основе протекли, но всё равно это уже неважно… Теперь-то ему точно пиздец.       И по взгляду доктора становилось понятно, что все детали сложились, образуя единую цепочку умозаключений в его голове. Издевательство над именем, разбитый микроскоп, который он уже обнаружил, украденный коньяк, о котором станет известно завтра… Он всё понял. И понял, кто во всём этом участвовал. А Артём… тот успел уйти, оставив товарища погибать одного.       «Беги! Беги, идиот! Чего ты ждёшь?!» — вертелось в мыслях, но студент так и остался стоять, не в силах даже сдвинуться с места. — Пойдём-ка со мной, — вдруг достаточно спокойно произнёс Ежи, и колени практиканта затряслись от страха. Такой спокойный тон может значить только одно — пришла его смерть.       Мужчина потащил паренька по коридору к своему кабинету, а тот лишь вяло отнекивался и сопротивлялся. В больнице было безлюдно. Те пациенты, что лежали в палатах, наверняка уже уснули, а врачи, которые остались на ночное дежурство, ни за что не заглянут в кабинет заведующего отделением. — Вот ты и попался, редактор хренов, — торжествующе, но не очень громко, сказал доктор, толкнув паренька в кабинет, а потом выглянув и, удостоверившись, что никто их не видел, закрыл дверь на замок. — Не бейте, пожалуйста, я больше так не буду, — пролепетал практикант, как будто бы это могло его спасти. Он уже понял, что попался бесповоротно и окончательно. — Как тебя звать, подлец? — спросил Ежи, закрывая жалюзи на окнах, всё не спуская взгляда с пойманного. Парнишка был красив, но на его милом лице с тонкими чертами явно отпечаталась усталость. Волосы были взъерошены. — Павел! Я не хотел, честно! Я… Меня подставили! — Что ты сделал? И зачем? Скажи мне! Отвечай! — Я…       Паренёк что-то невнятно залепетал, а вся его уверенность вмиг улетучилась. Он выглядел довольно слабым. Тонкие пальцы нервно оттягивали воротник, будто бы он задыхался, а худые плечи слегка подрагивали. — А, знаю, — ответил Ежи сам на свой вопрос. — Ты закрыл меня с той девчонкой в архиве, чтобы тем временем украсть коньяк из ящика, а затем, убегая, разбить ещё и микроскоп?       Студент молчал. — И даже не спросишь, как я догадался? — Я не знаю… пожалуйста… я… — Если я поймал виновника, нужно придумать ему наказание. Ты понимаешь?       Павел затрясся всем телом, как будто ему было очень холодно, но когда доктор оказался за его спиной и рывком снял с него халат, стало ещё холоднее. Или окно просто было открыто… В любом случае, паренёк остался в одной рубашке и предпринял попытку сбежать через дверь, но та оказалась прочно закрыта, а замок не поддавался. — Знаешь, на будущее: чтобы открыть эту дверь, надо потянуть её на себя, отпустить ручку, а потом толкнуть. Но это потом…       Доктор развернул паренька к себе и начал расстёгивать пуговицы на его рубашке, но потом просто рванул ткань, и те сами поотлетали. — Не надо… Я хочу уйти отсюда. Пожалуйста… — стал молить тот, схватив поляка за руки, но его, естественно, никто не послушал.       Тогда Павел вырвался из цепкой хватки и в одно мгновение оказался по другую сторону стола. Теперь до него было трудно добраться, но хирург в конце концов оказался хитрее. — Я не собираюсь играть с тобой в догонялки, — строго сказал он. — А ну, иди сюда.       Минутная молчаливая погоня, и студент, замешкавшись, получил чем-то тяжёлым по голове и упал. Сознание помутилось. Он увидел возникшие перед глазами чистые ботинки доктора, а потом почувствовал, как его приподнимают и связывают руки за спиной. Мышцы плеча возмущённо заныли, но делать было нечего — сопротивление бесполезно. — Не волнуйся. Секса у нас сегодня не будет. По крайней мере, у меня.       Застонав от внезапной боли в голове, Павел попробовал перевернуться на бок, но Гедройц не дал ему этого сделать и также связал ноги тем, что попалось под руку — бинтами. — А теперь я, пожалуй, завяжу тебе рот, а то твои крики перебудят всё отделение, — добавил он, и практикант ощутил, как бинт плотно оборачивается вокруг его головы и впивается в рот, заставляя его приоткрыться. Кричать в таком положении было невозможно, только промычать что-то неразборчивое, похожее на «Не надо.» — И ещё, стоит ли говорить, что теперь твое тело принадлежит мне? Лежи смирно. Никуда не уходи.       Сквозь мутную пелену на глазах всё же было видно, как хирург куда-то отходит. Его ноги остановились возле шкафа. Расстояние позволяло что-либо предпринять, и Павел, насколько позволяла его утратившая способность мыслить голова, перевернулся на спину нечеловеческим усилием. Он видел в фильмах, как заключённые освобождались, сняв ногами связывающие руки верёвки, но в реальности было всё далеко не так просто…       Ежи увидел это, и в мгновение ока оказался возле студента, а его руки сомкнулись на тонкой шее. — Я сказал — лежи смирно! Или я тебя задушу. Не жалко умирать так глупо?       Жертве удалось кивнуть головой. Доктор навис прямо над ним, но студент не смотрел на него. Он смотрел на дверь. Она находилась так близко, но в то же время так далеко… Единственный призрачный шанс сбежать.       Этот взгляд не остался незамеченным, и тут же за удушением последовала сильная пощёчина. — Не отвлекайся!       Гедройц снова перевернул паренька на живот, а тот, к своему ужасу услышал металлический звон инструментов и отчаянно задёргался. Вытянутые до предела связанные за спиной руки, натянутые мышцы, почти вывернутые в другую сторону суставы… Неожиданно поляк сел на спину студенту, чтобы тот не двигался, и уткнул того головой в пол. — Будет очень больно.       И Павел почувствовал боль. Он закричал, но бинты не давали ему полноценно выместить все страдания в этом крике, а лишь больнее впивались в щёки. Слёзы бежали по щекам солёными ручьями и тут же терялись где-то в марле. — Знаешь, ты сейчас на четвёртом курсе. Значит, тебе учиться ещё два года. После этого ты, наверное, решишь пойти работать. В любом случае, мы с вероятностью девяносто процентов больше не свидимся, и я намерен оставить тебе что-нибудь на память.       В этот раз практиканта бросило в жар. От одного только хрипловатого голоса хирурга, у него затряслось всё тело. — Я вырежу свои инициалы у тебя на шее. Не бойся, их никто не увидит.       Откинув волосы, Гедройц продолжил работу. По шее струилась горячая липкая кровь, текла по щекам. Было мерзко это ощущать. Студента сотрясали рыдания, но их никто не слышал. Острый скальпель в умелых руках резал прямо по живому, без обезболивания. К тому же, Павел думал, что скоро отключится. Он сейчас по-настоящему хотел умереть. Ведь в беспамятстве нет боли… Только вряд ли доктор решит сейчас его убить.       Разрезание его кожи прекратилось, но парень, находясь ещё в сознании, понимал, что это не конец. Не может быть всё так просто. Просто не может… Хотелось бы верить в лучшее, верить в чудо, но попадая в такую ситуацию, понимаешь, что чудес нет. Их не существует. На душе было пусто. Слёзы всё ещё бежали из уголков глаз, но было такое чувство, что они закончились, и плакать больше нет сил.       Ноги изрядно затекли. И когда Ежи наконец слез с него, Павел невольно дёрнулся, и из кармана его брюк выпала чёртова зажигалка. Именно сейчас. Будь она проклята. Будь проклят Артём со своими идеями. Будьте прокляты те, кто говорил ему поступать учиться в медицинский. — Ах ты, маленький подлец. Хотел оставить меня без курения на сегодня? Я тебя ещё проучу. До утра ещё куча времени, — спокойно проговорил доктор, поднимая зажигалку с пола.       Он закурил, и с минуту в кабинете было тихо, лишь дым кольцами поднимался к потолку. Но потом голос хирурга, не предвещающий ничего хорошего, снова зазвучал: — Ты же добавлял эту чёртову букву на мою дверную табличку? А может… Может, мне сделать так, чтобы ты навсегда её запомнил? Так сказать, еще одно напоминание, что не стоит шутить ни над чьим именем.       Парень просто лежал. Ему уже было всё равно, какие пытки ещё придумает для него Ежи, лишь бы поскорее умереть. Он знал, что не останется единственным свидетелем этого преступления, и что хирург, когда наиграется, обязательно убьёт его. А он жалок… Ничего не может против этого сделать. — Где же… где же. А, всё, придумал.       Его перевернули на спину. Шея вся взмокла от слёз и пота. Как же мерзко… Мужчина поднёс сигарету к груди парня, примерно к области сердца, и прижёг кожу. Жертва снова взвыла, но самодельный кляп заглушил этот звук. Затем последовало ещё несколько ожогов. Кожа под ними буквально плавилась. Когда красные отпечатанные кружочки образовали нечто, напоминающее букву «к», Гедройц убрал сигарету от тела и довольно склонил голову на бок. — Так забавно… Ты очень живучий. Любой на твоём месте уже бы отрубился.       И на этом мучения не прекратились, нет-нет. Можно сказать, они только начались, ведь доктор вошёл во вкус и придумывал, что ещё можно применить к обездвиженной жертве. Не отпускать же его просто так. — Ты украл коньяк из моего стола. Причём, весьма дорогой. Наверное, ты просто хотел попробовать дорогой алкоголь. Хотя, спирт тоже — не дешёвый. И тоже алкоголь.       Он сжал щёки студента, заставляя приоткрыть рот, и влил туда немного медицинского спирта. Резкий запах ударил в нос и отрезвил сознание, но сама высокоградусная жидкость — напротив, обожгла пищевод и оказалась настолько противной, что хотелось плеваться. Все внутренности как будто загорелись, но Павел постарался не подавать виду. Он был и так полностью сломлен, но какая-то часть его ещё не утратила гордости и нашла силы показать, что он еще чего-то стоит. — Хм… наверное, не слишком больно? Что ж, усилим эффект.       Сердце радостно затрепетало. Доктор снимал промокший от слёз бинт, закрывающий рот. Самодельный кляп оставил на щеках ярко-красные полосы. Ещё секунда — и Павел попытался закричать, но к нему тут же пришло осознание, что он не может. Не может кричать. Горло, обожжённое спиртом и истощённое рыданиями, отказывалось издавать из себя какие-то звуки громче шёпота, и паренёк смиренно закрыл глаза. Ему хотелось взвыть, но что делать… Всё бесполезно. Он пропал. — Открой рот, высуни язык. Если попытаешься меня укусить или сделаешь что-то не так, предупреждаю — я выколю тебе глаз.       Пришлось подчиниться. Мгновение — и вдоль языка образовался разрез, а новая порция спирта, попавшая на свежую рану, принесла практиканту сильнейшие мучения. Хотелось умереть. Господи… Он никогда. Никогда теперь не будет совершать противоправные действия. Даже материться не будет, если выживет. Хоть бы только всё это прекратилось…       Руки затряслись от болевого шока. Лишь какие-то неведомые силы заставляли его находиться в сознании. Павел попытался приподняться, но его рывком уложили обратно на пол. Он сопротивлялся. Одно неверное движение — и на щеке образовался новый порез. — Оу… Ты сам виноват. Больно?       Да. Ему больно. Безумно больно. — Что ж… Я этого не планировал. Просто ты дёрнулся, и… Не против, если я зашью? Ах, конечно, я и забыл, что тебе трудно говорить.       Поляк взял иглу и нить. Его жертва больше не шевелилась. Павел пребывал где-то между небом и землёй, или, может, его мозг просто настроился на защиту против боли. Ему уже казалось, что Гедройц специально зашивает не так больно, чтобы ввести его в заблуждение. Хоть и по живому, но всё равно — та боль, что была вначале, была сильнее этой. Порез быстро сошёлся под ловкими руками хирурга, и за этим последовало затишье. — Знаешь… я бы хотел ещё сделать тебе больно, но видишь ли, скоро заканчивается моё дежурство, а ещё нужно как-то спрятать труп…       Наконец-то. — Но ты не бойся. Тут уж будет не больно. А пока…       Ежи вытер его слёзы. Смахнул липкую прядь волос, упавшую на глаза. Немного подумал и вдруг наклонился вперёд, оставив невесомый поцелуй на губах жертвы. Он как будто украл его. — Ну вот и всё. Я бы тебя оставил, но ты знаешь очень много, — хирург хотел сказать что-то ещё, но в последний момент передумал, завершив свой монолог прямолинейно: — Прощай.

***

— …И когда мы их там закроем, всё станет намного легче! Нужно будет только быстренько сгонять в кабинет этого пшека и взять коньяк, а потом распить его. Как тебе план? Эй, ты вообще слушаешь?       Артём возмущённо толкнул в плечо задумавшегося одногруппника. Взгляд того снова обрёл ясность, и Павел вернулся к реальности. — А? — Как тебе план? — Знаешь, херня твой план, — неожиданно для самого себя ответил четверокурсник и, глядя в глаза одногруппнику, добавил: — И участвовать в нём я не собираюсь.

29.03.21.