Море

      Юнги смущенно покраснел и отвел взгляд, как бы невзначай ловя ладонь стоящего рядом Чимина и переплетая с ним пальцы. Вечерний ветер игрался с волосами и приносил с моря соленый воздух, то и дело норовил забраться под легкую кофту и пустить по коже волну мурашек. Солнце медленно закатывалось под неровное, покрытое бликами на острых гребнях небольших волн, полотно, отчего лицо парня окрашивалось золотистым.       — И почему ты никогда не смотришь мне в глаза? — обижено надул пухлые губы Пак, рассматривая нежный персиковый румянец на чужих щеках.       — Я уже говорил, что если смотреть в них слишком долго, можно и влюбиться.       — Но ты уже в меня влюблен, хён, — Чимин расплылся в улыбке, наконец получая возможность разглядеть блики в виде крохотных сердечек в глазах цвета крепкого утреннего кофе.       — И теперь я боюсь, что привяжусь слишком сильно. Настолько, что уже никогда не смогу тебя отпустить, — он протянул руку с обветренной кожей, нежно провел шершавыми подушечками пальцев по щеке и заправил темно-русую прядь за ухо, шепча одними губами: — Я уже так боюсь тебя потерять, Чимин-и… Так боюсь…       — Глупый хён-и, — с легкой, доброй насмешкой протянул Пак, слишком быстро оказываясь так близко, что Юнги на мгновение забыл, как дышать, и осторожно и робко коснулся почти невесомым поцелуем нежно-розовых губ. — Меня вовсе и не нужно никуда отпускать.       Мин замер, беспорядочно бегая сбитым с толку взглядом, все пытался найти подвох в выражении чужого лица. Внезапно порыв ветра кинул в лицо фантомные брызги соленой пены, и его, как волной, окатило озарением. Почему он так долго скрывал свои чувства, так отчаянно не желая видеть в Чимине целую бурю эмоций, поднимающуюся при каждом его прикосновении? Он так боялся открыться, что придумал себе безответность своей любви.       — Пойдем уже домой. Я замерз, — Пак поежился, в последних раз окидывая море взглядом, прежде чем развернуться и направится прочь с открытой террасы. — Давай посмотрим что-нибудь? Я сделаю тебе какао. И настроен целый вечер пробыть в твоих объятиях… Что ты?..       Юноша застыл, вслушиваясь в бешеное биение сердца парня, уткнувшегося носом меж его лопаток, и теперь опаляя горячим дыханием. Юнги так крепко прижимал его к себе, будто бы опоздай он на секунду — и Пак бы безвозвратно исчез. Судорожно сжимал в ладонях ткань кофты и, казалось, вложил в этот жест больше чувств, чем во все слова, произнесенные за всю жизнь.       — Я так люблю тебя, Чимин-и. И хочу всегда быть рядом, каждый день целовать тебя и просыпаться с тобой в своих руках. Я так хочу, чтобы наша эйфория длилась вечно…       — Юнги-я? — осторожно протянул юноша, растягивая губы в самой нежной улыбке, на которую только был способен.       Мин улыбнулся в ответ и подался вперед, следуя зову какого-то необыкновенно прекрасного чувства в сердце, мягко, будто впервые оставил поцелуй на устах, призывая сохранять волшебство момента. И долго, будто завороженный, всматривался в глаза напротив. Темно-карие, будто бездны. Будто сладкий латте в дождь, будто стружка молочного шоколада на белом шарике мороженного, благородный янтарь в густой траве… Будто солнце. Ослепительно яркое закатное солнце, отдающее уже не столько золотым, сколько рыжеватым. Такое множество мельчайших оттенков, а в них — еще больше эмоций. Будто бескрайнее море разверзнувшееся из ниоткуда. Пробудившаяся доселе спящая стихия. В его глазах столько нежности, заботы, добра, тепла, обожания… Да, чистейшего обожания, почти благоговения, переходящего в бесконечные преданность и любовь. Теперь он отчетливо это видел. И, наверное, именно из-за этой силы бушующих в Чимине чувств, он так боялся взглянуть в его глаза. Если в них посмотреть, можно влюбиться. Если в них посмотреть — можно утонуть в их необъятных, непостижимых для простого человеческого разума, морях.       И Юнги поцеловал его. Закрывая веки уже не из смущения, а наслаждаясь захлестнувшими его с головой волнами. С таким упоением впитывал его запах, его прикосновения по оголенным участкам кожи, будто наконец встретил после нестерпимо долгой разлуки. Ветер мельчайшими брызгами доносил соленые отзвуки моря. В сумерках уже почти не были различимы серебристо-русые пряди волос, а воздухе витало окрыляющее чувство, подначивающее на значащие слишком многое поступки, будто твердящие, что все рамки и границы на время стерты, а души обнаженны и уязвимы.       — Я всегда буду любить тебя, Чимин. Всегда, — шепот на самое ухо и нарастающий гул морской стихии скрепил эту клятву, данную в серебристых лучах еще только взошедшей молодой луны.