(Не)правильно

      Холодная.       Именно такой была Люмин. Теперь была такой.       Возможно, найди Итэр ее гораздо раньше, она была бы прежней. Возможно, не разлучись они тогда, все было бы прекрасно. Возможно…       Возможно сестра не смотрела бы тогда на него с этой ледяной надменностью и секундным бликом пугающего, нездорового любопытства. Любопытства, быстро вытесненного ленивым оцениванием. Столь вздорная эмоция не для новой нее. — Братец, — ее голос — раскаленные иглы, оставляющие вечные ожоги и ледяная волна, окатывающая жутким холодом. Контраст пугающий, контраст болезненный до невозможности. — Люмин, — голос Итэра слабый, тихий, почти умоляющий. Умоляющий вернуть ему его настоящую сестру. Не искусную фальшивку, в чьих глазах лишь звериный, холодный и расчетливый интерес. В глазах Люмин ведь не может быть столько неправильных, непривычных эмоций, ведь… так?..       На губах сестры расцветает дикий оскал истинной хищницы. Итэр как никогда чувствует себя загнанным в ловушку кроликом. Жертвой.       У Итэра темные круги под глазами и целый океан непролитых слез по бесследно пропавшей сестре. У Люмин громогласный, безумный смех и шальной блеск в стеклянно-янтарных глазах. У Люмин ничего ее прежнего, только волосы цвета спелой пшеницы, как и его, только гораздо короче. Даже глаза совсем другие. Будто бы света лишенные. И сама она, некогда светлая, теперь совсем не такая. — Знаешь, Итэр, — у нее неприкрытая насмешка в голосе и то, каким тоном она выделяет его имя, слишком неправильно. — Итэр, Итэр, Итэр, — будто бы специально нараспев произносит Люмин, не тая ядовитой усмешки. — Милый мой, славный мой Итэр.       Мой.       Итэру как никогда не нравится это слово, будто бы пропитанное этой фальшей, скрипящей на зубах и абсолютной неправильностью. Это слово какое-то липкое, грязное и просто-напросто неприятное.       Люмин тянет к нему свои руки и это тоже чертовски неправильно. Ее руки все в крови, явно чужой крови, ведь на ней самой ни царапины. Его тошнит.       Неправильно.       Но Люмин это не волнует, она сжимает брата в крепких объятиях, от которых трудно дышать и говорит, говорит, говорит. Говорит какую-то бессмыслицу, но тихо и размеренно, тоном будто бы убаюкивающим.       А Итэр, словно забыв обо всем на свете, обнимает в ответ, будто бы надеясь, что хоть сколько-нибудь похож на прекрасного принца из сказки. Принца, который обязательно спасает свою любимую. Принца, который может все-все-все ради своей любви.       Принцесс спасают поцелуем истинной любви. Но вот только Люмин не хрупкая принцесса, ожидающая спасения.       Она королева, которая справится сама. Не барышня в беде. Королева.       Она скорее сама кого-нибудь спасет. Если захочет.       И это чертовски правильно. Это то, что действительно ее.       Возможно их сказка не вписывается в клише. Ведь на самом деле пришлось спасать принца. Спасать от лжи других, спасать от его собственной глупой наивности и веры в людей, даже самых очевидных подонков.       Спасать принца пришлось королеве, его собственной сестре. — Не волнуйся, Итэр, мой милый Итэр. Я больше никогда не покину тебя, — это звучит как самая настоящая клятва, непреложная и твердая. Итэр почему-то верит этим словам. Итэр хочет верить, пусть и знает, что однажды за свою доверчивость он уже поплатился.       Поплатится и в этот раз — сестра ведь все равно уже не та, в ее глазах лишь холодное безучастие, на губах кровожадный оскал, а ловкие пальцы без раздумий готовы впиться в чью-то шею.       Но она ж и в а я, а Итэр ведь уже и не надеялся. И она зовет его с собой.       Большего он и не смел желать.