Снова боль переламывает кости
Не запоминая слов
И напрашивают в гости
И зачем же ты пришёл
Просто дома одиноко
Невидимки из-под штор
Наливают вот столько
Зачем же нам бежать
Давай спрячемся под стойку
И выхватывая шпагу
Приглашаешь свою жизнь
На дуэль
С самим собой
С самим собой
С самим собой
Наливают вот столько — найтивыход
Ему хочется сделать себе очень больно. Потому что кажется, что тело — это барьер, ногти впиваются в тонкую кожу запястий и он даже не кричит, громко полузадушено сопит и терпит, когда первые волны боли охватывают дрожащую фигуру, проникают в каждую клеточку. Тело — это барьер, сдерживающий душу.
Душу хочется выцарапать, вырезать из него.
Хочется почувствовать себя в себе, дышать с каждой минутой становится все тяжелее и тяжелее, воздух в комнате холодный и дикий — таким не дышать, таким только задыхаться.
Он ненавидит себя. Он омерзителен себе — это безумно,
самое правдивое из того, что он ощущал.
Неожиданно, хочется почувствовать запах дикого винограда и услышать чужой смех — хочется перестать слышать собственные жалкие мысли и спертое дыхание.
Он не знает, что с ним, не знает, что чувствовать и как ему быть, рядом нет никого, кто бы мог ему помочь.
Будто кто-то в целом мире вообще способен понять эту боль — она распространяется, она поглощает, съедает без остатка.
Тени на стене трепещут и волнуются, словно языки пламени.
Тени на стене пугают.
На спину переворачиваться особенно тяжело –руки не слушаются, кости словно ломаны-переломаны.
Он ненавидит себя. Он ненавидит себя. Он ненавидит себя он ненавидитсебяонненавидитсебяонненавидитсебя.
Он сам во всем виноват.
Нужно быть откровенным хотя бы перед самим собой, если не получилось быть таким с тем, кого любишь.
Правда никому не нужна. Она отвратительная и горчит на вкус, словно соцветие полыни. Правда режет по рёбрам остро заточенными лезвиями, а Кэйа ей помогает, подталкивает, чтобы борозды оставались поглубже.
Праздник любви и свободы… Хочется подавиться этими словами и выплюнуть их с кровью.
Рядом с сердцем так сильно печёт, жжет — это его недогоревшая любовь или острый нож?
Все такое красное, чужие волосы и эта кровь на простынях. Она ведь не принадлежит Кэйе? Она ему не принадлежит. Он сам себе не принадлежит, душа цепью прикована к глазам цвета умирающей звезды.
Хочется отпустить сознание и просто исчезнуть. Возможно, его найдут через несколько дней, когда хватятся капитана, возможно, он уже будет мертвецки бледным, с темными трупными пятнами на лопатках и пояснице. На собственных, испачканных кровью простынях.
И все будет таким красным-красным, Дилюку обязательно понравится, он любит красный цвет. Кэйа любит
его красный цвет тоже.
Кэйа прикрывает глаз и выдыхает. Разум пустеет, разум умирает в маленькой тесной комнате, прямо на той самой кровати, где хочется умереть Альбериху.
Он так жалок.
Хочется танцевать. Взять чужую горячую ладонь — в забытие Кэйе ощущается ее эфемерное тепло — и завальсировать, оголёнными лодыжками собирая вечернюю росу. Очень хочется жить.
Обеспокоенный, Дилюк наблюдает за чужими метаниями, не отводит глаз от открытого торса и огромной колотой раны на животе — он смотрит и смотрит на впавшего в беспамятство Кэйю, который сильно стискивает его ладонь в своей.
На языке горчит вином и сожалениями, еще бы секунда, всего одна секунда… Кэйа кажется хрупким и беззащитным. Сейчас он лишь жалкая тень от того нахального и обаятельного фальшивого образа.
Дилюк сам белее сесилий — еще бы секунда и было бы не спасти.
В комнате совсем холодно, холод отрезвляет. Дилюку хочется немного плакать — он готов простить все, готов все стерпеть, сейчас — так уж точно. Еще бы секунда и прощать было бы некого.
В голове эхом отражаются чужие слова.
«Я люблю тебя. Мне очень жаль»
Кэйе можно верить лишь наполовину и Дилюк точно знает — было бы жаль — не делал бы себе больно. Было бы жаль — не дурманил бы свою голову своими же мыслями. Было бы жаль, убрал бы от шеи собственные руки.
Дилюку немного хочется плакать — Кэйа делает глубокий рваный вздох, цепляясь за жизнь изо всех сил, Кэйа жалобно его зовет.
