fused

Сухость Москвы в горле ощущается прилипшим к нёбу языком. Саша пьет воду литрами из пятушки, скептично осматривает цены и всё-таки думает, что немного стареет. Ему в апреле тридцать два и это, на самом деле, не такая уж и большая цифра, но что-то ему не достаётся. Больница в начале весны бьёт под дых вместе с обострившейся аллергией. У Саши море спектаклей, у Саши море любви поклонников; у Саши море волнений и он пытается не утонуть в солёности. Саша старается держаться на плаву и хватается за спасательные круги кировых зрачков. Кир к нему мотается иногда в палату, слушает истории самые разные: от храпящих дедов до боязни за жизнь. Кира его понимает абсолютно, но иногда смотрит в глаза взглядом наитупейшим. — Земля вызывает Гордеева. Приём! — Все, Сань, ты меня перегрузил. Когда Кирилл собирается уходить, то целует в левую щёку. По приходу к нему, соответственно, поцелуй приходится на правую – Саша понятия не имеет насчёт сакрального смысла этого ритуала, но в любом случае ему очень приятно. Кирилл начинает басить невпопад и оба снимаются со спектаклей, люди горят и выгорают. Пламенем полыхает всё. И кадры как на старой фотоплёнке перелистываются: Карамазовы; Шахматы; Шахматы; Шахматы; Болезнь--- И плёнка рвётся сама собой. Кира морщится и лечит больное горло, ему не хватает сашкиных поцелуев в шею и соприкосновений глазами. Саша бьётся головой о полку, роняет лежащую рядом крышку от бутылки и не сразу понимает, почему Кирилл сидит именно здесь. Спрашивать сначала не спешит, только ойкает и наклоняется, не то поднять упавшее, не то посмотреть на кирилловское лицо. Они виделись в конце позапрошлого месяца? Почему ему кажется, что это было в шестнадцатом году на Бале? У Саши дежавю на больную голову. У Кирилла вид настолько поникший, что тот, кажется, и не замечает вовсе сашкиных дрожащих рук и дыхания сорванного. Кирилл сидит, ссутулив плечи, сложив руки в замок и задумчиво глядя куда-то вниз. У Кира, кажется, реальные проблемы и Саша вообще ничего не понимает. Санькина квартира хвастает большой ванной и кухней, зато спальня уютней кажется, когда меньше. Саша на колено садится и думает, что глаза болят из-за линз. Кир. Кир, эй. Ты спишь с открытыми глазами? Кирилл смотрит на Сашу каким-то стеклянным взглядом и мотает головой. Кира и сам-то толком не понимает, что с ним такое. Может, это какой-то кризис среднего возраста и осознание внезапных тридцати трёх. Саша в плечо ударял кулаком слегка и ласково да смеялся, мол, сыграешь ты ещё Иисуса, не расстраивайся. Кир смыкает губы в улыбке, но тревожно ему, и у Саши почему-то колет с правой стороны, а не у сердца. — Я чёт ни хрена не понимаю. — Дело, понимаешь, в том, что я тоже. Кир уставше тычется в чужое плечо и чувствует чужую руку в своих встрепанных волосах. И вроде бы всё в порядке. но но но Саша виновато поджимает губы, хлопает по предплечью и говорит совсем тихо что-то вроде не раскисай, Кир, ты нам всем нужен. У Кира вздох мешается с выдохом. Он сглаживает все и горло вновь разрезает кадык. Сашка ну товарищ, правда, только говорить не умеет. Сашка глуповатый в чувствах, но искренний до искр. Сашка Кира любит до одури. И кольца золотом на безымянных правых рук обжигают, как клеймом. Кир голову свешивает с плеча и в шею носом тычется до упоения. Целует, целует, целует. Мажет нервно и судорожно, пальцы на коленях сжимая до полумесяцев. Они несуразные мужики за тридцатник и это смешно до колотых ран в районе живота, где бабочки обитают уже как несколько лет. Кира на пол сползает сам и в губы лезет, ртом ко рту прижимается, будто только осознал – С-а-а-н-ь-к-а. Его тормознутый, его трудоголик. У Сашки чувства смешанные, он давится вздохом и вином разбитых осколков бутылки полусладкого; ну нельзя тебе, придурошный, сколько говорить? Это сладкая боль – Сальери в очертаниях Кира, красная рубашка в разводах крови. Сашка совсем не Моцарт. Сашка совсем не Альфред. Сашка совсем не Фредди. Сашка уже даже не Кенни. Но Кира в сашкиных глазах видит жизни: свои, чужие, и-х совместные. Саша в волосы руку пускает, давит на хребет через мгновение и Кир гнется послушно, прилипает, как мокрая одежда к телу. Носами сталкиваются, коленями соприкасаются наискось. Киру в голову идея приди, так он Сашу повалит на пол, исцелует-исцелит. Но он не в состоянии. Кирилл-то, вообще-то, тоже не какой-то там Герберт, Сергиевский или Форестье. Он просто сошедший с ума и истосковавшийся, пропускающий дни из-за усердных подготовок к спектаклям. Колечко на пальце жжётся ласково, так же, как Саша сейчас родинку над губой целует, как скользит ко всем пяти чуть дальше на левой щеке. Выучил наизусть. Составил себе карту звёздного неба. Ярким зелёным огнем пылают метеориты. Вцепляются друг в друга, вплавляются касаниями, а частички друг друга обрамляются кольцами. Глупость детская почти, но так романтично-нежно. Сашка скажет, что кирова идея. Кира скажет, что Сашка все выдумал и сам кольца купил. Да разница-то теперь? Пока пальцы сплетаются, пока сами сближаются до одичания. — Сумасшествие с тебя начинается. — Назови любовь правильно. Жарко становится до огненных хвостов астероидов. Целуются до пылкости и саднящих губ. Надышаться бы только, рядом пока идеальность в неровностях. Сашка первый сдаётся – стонет громко, нечаянно. Кирилл звук каждый впитывает и слизывает мычание с подбородка. — Я люблю тебя. И стонет теперь Гордеев.