метаморфозы

Целовать Ренджуна для Доёна — верх мечтаний. Одно дело — с чувством, со страстью, передавая через поцелуй всё возбуждение наросшее за день, и совсем другое, целовать в щеку — мягко, нежно, невинно и всегда исподтишка. Доён любил целовать Ренджуна так, наблюдать за смущением, а после зацеловывать младшего до покалывания пресса, когда 'хён, больно, х-ха-хватит, ха-ха-ха' вырывает из колеи и голова не соображает. Когда Ренджун смеётся, Доёну по правде говоря, плакать хочется. Странная он личность. Никак поверить не может, что Ренджун остался с ним, что терпит и даже любит. Поэтому со всех сторон Рена обхаживает, как розу из сказки маленький принц, ранимую и прихотливую. Только младший не капризный был совсем, но очень-очень ласковый и нежный, бархатный, как лепесток цветка пригретый солнцем. Оттого старшему приходилось угадывать чего хочет китаец. Облачно — зефира, ясно —:прогулок, гроза — тишины, снег — новые краски или всегда — объятий хёна. / А Хуан таял от всей этой заботы, как мороженое на солнце. Джун вообще-то не любитель тактильного контакта, он лучше написал бы кому-то 'обнимаю', чем взять, так просто и заключить в объятья в реальности. Конечно нет! /дома/ В объятья заключают его, и очень часто. Но розу он всё же изображает, ворча каждый раз, что надоели ему загребущие руки старшего, и хочет наконец отдохнуть от всей этой общественности, один. Доён после такого заявления тихо смеётся, и разворошив испорченные вечным обесцвечиванием нежно розовую копну волос Рена, переворачивается на бок, с блаженной улыбкой проваливаясь в сон. // Обнимать Доёна для Ренджуна — самое лучшее, что есть на свете. Где бы они не были, Хуан повсюду(кроме дома, что весьма парадоксально) прилипал к старшему с требованием уделить внимание. Метро, автобус, парк, магазин - всё это, по его мнению, было наилучшим местом для 'магнитных' объятий и детских каприз, вроде: 'хён, ну обними покрепче!', 'ну, хён, ну обеими руками!', 'да не нужна мне эта вата, лучше покатай меня на спине!' И если Ренджун, с сияющим от счастья лицом, вкусивши победы, и сцепив руки замком на шее драгоценного хёна, не проедет несколько кругов по магазину у того на спине, он не успокоится. Пока Хуан, катаясь на спине так старательно ищущего любимую ренджунову закуску старшего, что самоотверженно выполнял обязанности личного слуги, или, точнее будет сказать, няньки, и делал всё для полного комфорта Ренджуна, нагловатый китаец, довольный настолько, что, казалось, вот-вот замурлычет, самозабвенно тёрся о плечо Доёна и что-то там себе бормотал, даже не вспоминая о цели их прогулки, и не подозревая, что ночью, он вновь получит забытые им купить снэки прямо в ручки. Тонсен будет доставать старшего до тех пор, пока Ким с громким вздохом не осядет на первую попавшуюся поверхность, вроде бордюра или постамента, и с мягкой улыбкой, притянув к себе Хуана, тихо-тихо, будто успокаивая, не прошелестит: - Иджуни, я устал. - состроив при этом такое лицо, что у Ренджуна глаза слезиться начинали. После этого китаец замолкал и послушным щеночком следовал за Доёном. // Младшему очень льстило, что он мог вот так, запросто, залезть на Ким Донёна и обозревать Сеул с высоты метр восемьдесят, а ещё – втихаря наблюдать за чуть напряжённым лицом хёна и восхищаться-восхищаться-восхищаться, бесконечно восхищаться им до потери сознания. Как же волшебно было все происходящее, как бы Ренджуну не хотелось проснуться. /// Ночью, когда лунный свет смущённо протискивается в крошечную щель штор, а кровать еле слышно поскрипывает от мерных вздохов спящего, Доён мечтает. Он вообще никогда не засыпает рано, не в его это принципах, но здоровый сон Ренджуна тревожить не смеет, ложиться с ним и удовлетворённо наблюдает за безмятежным сном младшего. Под утро, правда, засыпает, сгребая в охапку китайца, и прижимается вплотную, сонно пытаясь дотянуться одними губами до горячей щеки Хуана. Выходит очень неуклюже и зачастую попадает он то в глаз, то в губы, что, конечно, более приятно, но Ренджуну спросонья всякий чмок будильник. Поэтому он то и дело отмахивается, мычит, а иногда и кусается, за что однажды извинялся целый месяц. Когда Доён чуть ли не вдавливает Рена в кровать, тот не выдерживает, и, проснувшись полностью, ворчит: —Хён, в самом деле, не нужно, — Ренджун пытается хоть как-то вырваться из-под этой импровизированной грелки, столкнуть с себя какого-то уж слишком расслабленного старшего, на что, тот лишь бездумно пробормочет: — Ах, Джунни, ты такой теплый, — Ким, чуть причмокивая, оставляет влажные следы от пухлых губ на чистом лице, и, постепенно переходя на шею, зарывается в складки чужого одеяла, не оставляя пути к отступлению. Хуан не оставляет надежд и продолжает вырываться, на что Доён отвечает лёгкими покусываниями в районе адамова яблока, пока не добирается до него, смачно засосав. Ренджун вскрикивает приглушенным 'хённи, нет!' и громко стонет, от стыда тут же укрывшись под одеялом. Ким срывает ткань, берёт лицо младшего в руки, и повысив голос на несколько децибелов, восклицает: — Джунни, а ну улыбнись! Ренджун дуется, поэтому Доён меняет тон на выпращивающий, и близко-близко, касаясь носом чужого, трётся, наконец увидев, как Ренджун сладко улыбается, оголив ровный ряд зубов, и видно, что вот-вот засмеётся, отчего Ким стал вдвойне счастливее, и совсем немного грустнее, так, что уголки глаз чуть покалывает, но Ренджун их зацеловывает невесомо, а Доёну кажется что нет ничего прекраснее, чем его касания. Ренджун для Доёна — верх мечтаний, а Доён для Ренджуна — самое лучшее, что есть на земле. Ренджун для Доёна — картина, а Хуану кажется, что из них двоих художник тут не он вовсе.