infra-red

      Со временем это превращается в полноценную паранойю.       Ни в какие моменты Курапика не позволял себе ослабить бдительность хоть на секунду, хоть на мгновение выдать свои истинные намерения. И все равно — ощущение, что за ним следят несколько пар глаз, до конца не отпускает никогда. Хисока настороженно щурится с другого угла их временного укрытия, как будто говорит: не паниковать. Я тебя не сдам, но, если выдашь себя — защищать не стану.       Курапика не настолько глуп, чтобы позволить себе как-то на это реагировать, но посыл он улавливает верный и пытается расслабиться, насколько это возможно. Начинает казаться, что это способность вражеского нен — Хисока выложил все, что знал, но даже его наблюдений недостаточно, чтобы иметь полную картину способностей каждого из Пауков.       Все под контролем, но все равно в голове крутится одна и та же мысль. А вдруг. А вдруг Увогин успел как-то передать сообщение о его истинных намерениях? А вдруг Пакунода тайком успела выведать всю информацию, и теперь его жизнь зависит от воли случая и скорости его реакции, если вдруг кто решится напасть?       Усилием воли Курапика заставляет себя прекратить строить нереальные сценарии. Чем неестественнее он будет себя вести, тем выше риск быть раскрытым.       Когда он делает глубокий вздох, пытаясь успокоиться, пламя свечи, освещающее лицо Хролло, погруженного в очередную книгу, дрогнуло, как от сильного порыва ветра. Никто не стал обращать на это внимание — в заброшенном здании и так постоянно сквозит.

***

       — Что такое, Курапика? — как бы между делом тихонько спрашивает Хролло, наклоняясь ближе, чтобы другие Пауки не услышали. — Думаешь, не справишься с этим заданием?       Еще не сдох, — думает Курапика еще до того, как в голову приходит хоть что-то осмысленное.       «Это нормально, — говорит Хисока обычно, лениво разглядывая свой безупречный маникюр. — К этому тоже привыкаешь».       Он никогда не говорит вслух то, что имеет в виду на самом деле, но Курапика все равно понимает, что он хочет сказать.       Не верь ему.       Не ведись на его слабость.       Только тронь пальцем мою добычу — и нашему союзу конец.       Курапика часто задумывается о том, на кой черт ему вообще нужен такой союзник, но каждый раз приходит к неутешительному выводу, что даже со своими способностями сразу против всех сражаться он сможет очень вряд ли. И все равно — приятно иметь хоть какого-то союзника в этом забытом богами месте; хоть тончайшая ниточка, связывающая с тем далеким миром, в котором он даже был почти счастлив.       Не то чтобы Курапика был ему благодарен. Так просто. Удобнее.        — Курапика? — зовет все тот же мягкий, уверенный голос. Двенадцатилапый паук, татуировкой стискивающий шею сзади, под волосами, сжимает свои лапы, и дышать становится труднее. Инстинктивно хочется закрыть это место рукой, потереть, почесать — что угодно, лишь бы напомнить разыгравшемуся воображению, что это просто иллюзия, просто последствие бесконечной тревоги, и на ощупь ничего найти не получится. А глаза все равно ничего не видят, так что можно притвориться, что ничего и нет.       Как будто Курапике еще есть, куда падать ниже.        — Я справлюсь, — цедит он через зубы, недобро лязгнув цепями на своем запястье. Не страшно — не принято здесь в душу лезть и лишние подробности узнавать. Не совершай опрометчивых поступков, не заставляй усомниться в себе — и все останется под контролем.       Он никому не нравится — все знают, что случилось с Увогином (и лучше им до поры не быть в курсе всех деталей), — но желающих высказать претензии не находится. Все честно: соблюдайте ваши же правила.        — Рассчитываю на тебя, — как-то уж слишком удовлетворенно улыбается Хролло, держа руки в карманах своего вечного плаща. Курапика практически мирится с его уж-слишком-естественным дружелюбием, когда время перестает идти, а все тот же голос уже гораздо тише шепчет прямо на ухо: — Убей для меня.       Курапика не виноват. Он правда не виноват в том, как быстро начинает биться его сердце, а взгляд застилает тревожная темнота. Он знает. Ублюдок все знает и просто играет с ним, как кошка играет со своей жертвой, прежде чем убить. Проще начать самому — в конце концов, что будет представлять из себя легендарная Труппа Теней без своего лидера? — но как знать, это вполне может оказаться и ловушкой, попыткой вывести на ярость и застать врасплох в момент, когда Курапика ослабнет и потеряет контроль…       …воздух у его виска разрезает пролетевшая карта. Наваждение спадает, как будто кто-то развеял злые чары.        — Промахнулся, — до ушей широко улыбается Хисока, наивно пожимая плечами. Строить из себя дурачка у него получается отвратительно, зато отыгрывать психопата с неясными мотивами выходит отменно.       Возможно, стоит хоть изредка отвечать на его сообщения более развернуто, чем оставляя пометку «прочитано».       Вздохнув, Курапика на секунду прикрывает глаза, а когда открывает их снова, от былой тревоги не остается и следа.        — Будет сделано, — старается произнести он так равнодушно, как только может. — Босс.       Никто не смеет делать замечания вслух, но упустить то, как заинтересованно блеснули глаза Хролло, просто невозможно. Жажда — чего-либо — зажигала интерес в этих глазах редко и ненадолго.        — Не к добру это, — недовольно бурчит Мачи, скрестив руки на груди, и никто не собирается ей перечить. Интуиция у нее во все времена была намного более чуткой, чем у остальных.       День застывает вместе с пылинками, кружащими в воздухе и светящимися золотом в солнечных лучах. До начала миссии еще несколько часов. Курапика выходит из убежища и смотрит на небо (фантомное ощущение паука на шее заставляет забраться рукой под волосы и почесать). Он никогда не курил, но прямо сейчас очень хочется попробовать.

***

      Так вышло, что у Курапики есть свои представления о том, что считать пустыми глазами. Он не видел изуродованные тела своих сородичей — может, и к лучшему, но он все равно не мог избавиться от вины, что не разделил с ними хотя бы часть их страданий, — но ночные кошмары не оставляли его ни единой ночи с того самого злосчастного дня, когда он узнал страшное известие. Маленькая статья в местной газете, и только. Все равно некому переживать. Некому слезы лить.       Каждую ночь с того чертового дня Курапика видит пустые окровавленные глазницы своих братьев. Они не обвиняют, не зовут за собой, даже не пугают больше — просто так сложилось, просто они оказались слишком слабы, слишком неподготовлены — и поплатились за это.       Второй раз человека с пустыми глазами он встретил на экзамене на Охотника. Старший брат Киллуа — Иллуми — пугал одним своим присутствием, а его гигантские черные глаза, казалось, не пропускали лучи солнца. Наверное, это страшно видеть тем, кто никогда раньше не сталкивался с подобным —       но что страшного       в пустоте?       Хролло Люцифер — Босс, ублюдок любит субординацию, — ни на кого не похож. Его глаза не мертвые. В любом значении этого слова. Мало что привлекает его внимание, и еще меньшее это внимание удерживает, но по его глазам легко читаются его настроения и желания. Проблема в том, что далеко не всегда это правда, и подобные метания между ложью и правдой стократ хуже, чем просто пустота.        — Босс прекрасно понимает такие вещи, — разводит руками Шизуку, — на то он и Босс.       Курапика ничего ей не отвечает и только качает головой, а где-то внутри он закипает от того, что, похоже, начал запоминать их имена.        — И давно ты в Труппе? — как бы невзначай спрашивает Курапика и тут же одергивает себя: — Не важно.       И глаза у него, сука, грустные-грустные, как будто он вот-вот заплачет. Это бесит Курапику больше всего. О чем тебе грустить? Чем ты еще недоволен? Почему думать о себе заставляешь?       Курапика даже не ленится выйти в ближайший ларек за первой в своей жизни пачкой сигарет, чтобы как следует обдумать детали предстоящей миссии. Ходит неподалеку от убежища — пусть лучше Пауки всегда просматриваются — нервно пиная носками когда-то идеально отполированных туфель камни и извалявшиеся в пыли кусочки бетона и штукатурки, которые неведомое количество лет назад отвалились от стен.       Впереди второй день подпольного аукциона. Вчера Курапика не ходил — ему повезло, что его не выбрали. Не то чтобы он не доверял Сенрицу или кому-то из своих коллег. Скорее, не был уверен в том, что готов видеть их трупы, если что-то пойдет не так.       «Не могу слушать твое сердце», — печально покачала головой Сенрицу в последний раз, когда они виделись, и неловко обняла его на прощание, словно он не на миссию уходил, а в царство мертвых.       Иногда становилось страшно от проницательности этой девушки.       Не суть.       Сегодня выставляют лот — алые очи, и пусть Курапика ожидал, что это может случиться, и не боялся такого исхода, но кое-что его напрягало и выводило из себя. Ему не страшно запятнать себя перед мафией — некого, кроме Сенрицу и пары коллег, там было пугать, а коллеги и без того были в курсе. Ему не страшно опускаться до убийств — скорее всего, он сможет избежать прямой необходимости убивать, а даже если нет — это не худшее, что может случиться с человеком.       Согласно плану, Кортопи — безобидный коротышка, чье имя Курапика почему-то запомнил, — должен был создать копии всех лотов, которые будут разыграны на аукционе, пока Пауки приберут к рукам оригиналы. Само по себе это не проблема и даже скорее на руку — будет легче отследить дальнейшую судьбу очей, если Курапика сможет не потерять их из виду, — проблема, скорее, в том, как удержать их у себя или хотя бы проследить их дальнейшую судьбу, чтобы знать, где потом искать.       Курапика неглуп и умел, но он прекрасно знает, что именно с ним происходит, когда он видит глаза своих родных, плавающие в безжизненном формалине. Сам Курапика чувствует себя призраком, который не может ни переродиться, ни деться в царство мертвых.       Хролло, он уверен, тоже это чувствует, даже если не понимает.       К остальным он возвращается незадолго до того, как опускается ночь и приходит пора выступать. От усталого взгляда Курапики не укрывается, как Хисока пишет кому-то сообщение, и его, похоже, больше никто не замечает.       Подумать о том, кто и зачем это может быть, он не успевает — изучающий взгляд его нового Босса прожигает его спину праведным огнем.       И кто тут из них должен гореть в аду?

***

       — Ты не ранен, — констатирует Хролло, обращая внимание на Курапику. У него в руках — начатая бутылка вина. Бокалов на всех не хватило, так что решили отдать девушкам — забавно видеть босса великой и страшной Труппы Теней с бутылкой красного полусладкого наперевес.        — Он много выпендривается, — Мачи пихает Курапику под бок. — Ему нравится сладкое.       Как давно вы знаете друг друга, однако, думает Курапика, и ему не нравится эта мысль, но алые очи — оригинальные — у него на виду, а вино вкусное, и он даже позволяет себе улыбнуться.       Он улыбается! — смеется Боноленов, и Курапика устало улыбается ему в ответ. Вымученно, но его вымученные улыбки не вызывают вопросов.       Пристальный взгляд Мачи не доставляет никаких неудобств, потому что Пакунода и Шизуку подсаживаются к ней, словно защищая от невидимых опасностей, а Хролло подходит к Курапике ближе. Хисока печатает что-то активнее.       Курапика знает, что секрет способностей Хролло в том, что он ворует чужие способности — но, даже в теории, что такого можно украсть, чтоб впечатление всевидящего производить?       Он определенно слаб к библейским мотивам.       Это даже в какой-то степени нелепо: Хролло не выглядит серьезно — только глупо — в своей готической одежде панка, отвоевавшего последнюю шмотку на помойке. Его сложно воспринимать всерьез — и только сильнейшее нен, сопровождающее каждое его движение, намекает на то, какой он человек на самом деле.

***

      Когда Курапика, наконец, проваливается в сон, блаженное забытье не наступает. Внешне он никак это не выдает: его не трясет, он не ворочается во сне — лежит, обманчиво-беззащитно свернувшись калачиком, как спят пугливые дети.        — Славный он парень, — ненароком бросает Нобунага, как будто не он ненавидит Курапику сильнее всех других членов. — Что?       Хролло не может сдержать легкую усмешку — у него каждый второй «славный», есть что-то в этой его неугасаемой вере в людей. Хролло правда надеется, что не выглядит так, словно пытается обидеть. С другой стороны, Нобунага отходчивый — есть в нем что-то детское, несмотря на обычную серьезность, хотя он на добрых четыре года старше. Как же много времени прошло, если задуматься, с тех пор, как…        — Был бы, — быстро поправляется он, голосом разрезая тишину, как он разрубает противников катаной.       Хролло делает мысленную пометку: не простил убийство Увогина. Не простит.       «Совсем зеленый еще», — думает Нобунага, не без ленивого презрения окидывая взглядом спящего Курапику. Непривычно видеть его таким: напряжение не сковывает его фигуру, в глазах не плещется ненависть.

***

      Последний день аукциона приносит сюрпризы.       Приятные — Курапика трепетно сжимает в руках контейнер с алыми очами и держит на секунду, на долю секунды дольше, чем стоило бы, чтобы удостовериться в том, что он не вызывает подозрений.       Не стал он никого убивать. Слишком трудно нести на себе ответственность за чужие жизни, когда и так ее слишком много.       «Расслабься, — напоминал ему Хисока, и оттого, что это говорил именно он, расслабляться как-то не хотелось. — Если бы Босс заметил, то как-нибудь бы себя выдал».       Курапика не знает, что именно вывело его из себя в тот момент: та мечтательная игривость, с которой он говорит о Хролло, как если бы он был несущественным недоразумением, а не главарем самой жестокой группировки, о которой Курапика только знал, или осознание, что Хисока все так же легко читает его эмоции и намерения, как при их первой встрече на Экзамене.       Значит ли это, что его так просто разоблачить?       Хисоку он решил игнорировать во время этого «задания», но к совету все-таки прислушался. Алые очи были в его руках — осталось только не потерять их и продолжать делать вид, продолжать делать вид…        — Мы уезжаем, — спокойно объявляет Хролло. И поправляется, как будто случайно вспомнив, что не все могут догадаться, куда именно: — Домой.       Вот и они, неприятные сюрпризы.       Это не должно быть удивительным — в конце концов, не могут же они вечно оставаться на каких-то развалинах на отшибе Йоркнью — да и дело закончено, самое время утащить награбленное в свою нору, где уж точно никто и никогда не выйдет на след, даже если такой безумец найдется. Логичнее всего вернуться домой, в Метеор, и разойтись своими дорогами, пока однажды на телефон снова не придет сообщение с номера, который никто не записывал, но все и так знали наизусть.       Кого-то такой исход, очевидно, не устраивает.       Да, Босс, раздаются глухие голоса Пауков, но их уже не слышно, они словно приглушены, как будто Курапика находится под глубокой толщей воды, а его все зовут, зовут, но никак не могут дозваться.       Быстрый взгляд — никто не придаст этому значения — ни одного слова не произнесено, но все и так понятно: пора.       Курапика аккуратно ставит алые очи и на всякий случай делает мысленную пометку, где именно он их оставляет. Глупо надеяться, что их никто не уберет, глупо надеяться, что он вообще выйдет живым после чего бы то ни было, что они с Хисокой устроят. Но он хочет надеяться, ему так не хватает надежды, что в его сраной жизни будет награда за бесконечные усилия и жертвы, которые он все приносит и приносит.       Хоть что-то хорошее есть в его временном союзнике, однако, — он достаточно разумен, чтобы не кидаться в бой прямо сейчас. Но уговаривать Пауков задержаться смысла нет, как нет и единой причины, почему им стоило бы к этому прислушаться. А значит — это вопрос времени, и времени ближайшего, когда кто-то из них троих умрет. Это ожидаемо, рано или поздно это должно было случиться, но, как бывает со всеми значимыми событиями, сколько ни готовься морально, ты никогда не будешь готов к моменту, когда он действительно настанет.       В голове тут же начинают копошиться мысли. Совместную стратегию уже не придумаешь, да и вряд ли это сработает, ведь этот маленький союз явно исчерпал себя, существуя только до тех пор, пока был выгоден обеим сторонам.       Выгода закончилась.       Курапика решает унять кипящую решимость и тревогу, и следить, следить за ними обоими, пока не представится хороший шанс атаковать. Хисока, похоже, приходит к тому же выводу. С одним Хролло справиться еще можно. Наверняка. Если удачно все подстроить. Но сражаться сразу со всеми Пауками не под силу никому.       Придется ждать возможности напасть и, желательно, скинуть на бывшего уже союзника отвлечение внимания остальных. Хисока, похоже, приходит к тому же выводу. Сидит, тасуя карты, как и всегда.

***

       — Курапика, на минутку, — тихо подзывает его Хролло, и кровь в жилах стынет от осознания, что сейчас придется думать и анализировать быстрее. Каждая сотая секунды может стать решающей.        — Да, конечно, — пресно отвечает он, делая вид, что только сейчас отвлекается от упаковки награбленного. Он знает, что привычное жжение в глазах неплохо маскируют черные линзы, но от этого не становится лучше.       А взгляд, которым одаривает его Хролло, такой, сука, тоскливый, что выть хочется. И это заставляет ненавидеть его пуще прежнего: нет сил видеть настолько человечные глаза.

***

      Хролло осмотрительный. Хисока замечал это еще в одну из первых встреч с Курапикой, и каждый раз это становилось только более и более очевидным. Никогда не остается в одиночестве. Всегда в сопровождении. Всегда на виду.       Так ли ты доверяешь своим подчиненным, как хвалишься, Босс?       Вот и сейчас: все видят, пусть боковым зрением, но видят, как Хролло ведет Курапику чуть дальше от чужих ушей и, наклонившись к нему, заговорщически что-то шепчет. Это редкость для него — он предпочитает быть открытым перед своими подчиненными — но, похоже, ничто человеческое ему не чуждо.       Он спрашивает, улыбаясь так, как дети улыбаются друзьям, знающим их секреты:        — Что собираешься делать, Курапика?       «Он знает», — первое, о чем думает Курапика.       «К этому тоже привыкаешь», — второе, о чем он думает.        — О чем ты? — переспрашивает Курапика, повышая голос достаточно, чтобы казаться удивленным.        — Ты был когда-нибудь в Метеоре? — резко переводит тему Хролло, улыбаясь нежно-нежно, будто доверяет что-то важное, и, словно заранее зная ответ, продолжает: — Ужасный город. Но мне он даже нравится.       Курапика чувствует ложь, но не может понять, в чем именно она заключается.        — Нет, — хмурится он, решив, что не стоит давать даже намека на неловкую паузу. Любая неосторожность и любая потеря контроля может стоить ему жизни. Паранойя или здравый смысл, но он не горит желанием проверять.        — Так и думал, — чистосердечно признается Хролло. — Дело закончено, каждый может уйти, если на то будет его желание, но…       Он прерывается и закатывает глаза, картинно пытаясь придумать, как сказать то, что он скажет дальше. Курапика не глуп: теперь он готов ко всему.        — …но, может, ты захотел бы отправиться с нами? — все-таки заканчивает свою мысль Хролло. Подозрительно, подозрительно настолько, что даже хотя сознание Курапики яснее, чем было когда-либо в его жизни, биение его сердца, кажется, теперь при желании может услышать не только Сенрицу, но и вообще кто угодно.       Он хочет спросить: «Разве для этого нужно мое мнение?» — или что-то в этом роде. Но не успевает.       Потому что — время застывает на мгновение, что случается, как его учили в далеком-далеком прошлом — только раз в жизни:        — Я подумал, тебе понравится эта идея, — улыбка на лице Хролло перестает быть доброжелательной и милой, образ осыпается, как осыпалась штукатурка на стенах этого здания, — раз своего дома у тебя больше нет.       Курапика действует быстрее, чем может проанализировать ситуацию. Случаются такие моменты в жизни: или ты, или тебя. Некогда обдумывать следующие шаги, некогда ждать, пока представится следующий шанс. Может, и вовсе никогда, а игру рано или поздно придется закончить. Лучше сейчас: ублюдок все знает, все, сука, знал с самого начала.       Возможно, в его союзнике все-таки есть что-то полезное. Или, может, разжился парой-тройкой эмоций на старости лет — в любом случае, Хисока, кто бы мог подумать, что он настолько умел, проворно вскакивает со своего места, бросая карты в разных направлениях и прибивая других Пауков к ближайшим поверхностям. Это бы не сработало — помогло только то, что все они заняты и расслаблены после долгой миссии — и в запасе только считанные доли секунд.       Курапика не тратит их зря и тут же сковывает, выходит, уже противника, Тюремной Цепью. В ад, в ад, почему-то думается Курапике, хотя он не смог бы понять, почему именно так. Лезвие клинка Фейтана оказывается у его горла ровно в ту секунду, когда сердце Босса сковывает Цепью Правосудия.        — Можете меня убить, — шипит Курапика, — но ваш Босс умрет.       Фейтан не думает — только делает — но серьезно ранить Курапику ему не удается. Приятная деталь о том, что перед ним Специалист, ускользает от его внимания.        — В следующий раз не пожалею, — чеканит Курапика, плотно обвивая цепью шею Хролло. — Если не выполните мои условия.       Фейтан уже собирается убить его прямо на месте, но его останавливают другие Пауки. Они кричат. Они кричат о том, как важен для них Босс, они кричат о том, что в Геней Рёдан запрещены ссоры, они кричат о том, что это все вина ублюдка с цепями. Курапика их не слушает.       Его глаза, его измученные бесконечным несчастьем глаза видят только одно — как удовлетворенно улыбается Хролло, расслабленно прикрыв глаза. Ему трудно дышать, должно быть трудно, Курапика постарался над этим — но он улыбается своей ублюдской искренней улыбкой и шепчет, зная, что никто сейчас не станет слушать:       «И это все?»       Курапика бьет его по лицу так сильно, как может уместить в один раз. Ему становится понятно, так явственно понятно, так очевидно, как не было никогда: он не хочет его смерти. Он хочет, чтобы Хролло Люцифер, человек, сломавший его жизнь, страдал, страдал так, как не будет страдать никто ни до, ни после него.       Чтобы вернулся в тот ад, из которого вылез, и не возвращался больше никогда.        — Давай, — шепчет Хролло, нагло кладя руку на его щеку, словно знает, что за это не последует наказания. — Давай же.       Курапика не медлит, и голос его не дрожит, когда он объявляет так, чтобы слышал каждый Паук: теперь Боссу запрещено общаться с кем бы то ни было из них. Как угодно. Ему запрещено использовать нен. Наказанием будет смерть — хотите, проверяйте, будут ваши проблемы.       Почувствуй то, что чувствую я.       А Хролло улыбается, так нежно и печально, что у Курапики щемит сердце. Не от жалости — не к нему испытывать жалость — а от ужаса, страшнейшего ужаса, который он испытывал в своей жизни. Это было специально. Все было слишком просто.       А значит —       Ублюдок на что-то рассчитывал, ведя себя именно таким образом.       Даже обеспечивая победу, хотя бы временную, Курапике, закладывал фундамент для будущего поражения.        — Проваливай, — тихо хлопает по плечу Финкс. — А то мы за себя не ручаемся.       Хролло тоже уходит.       И Хисока уходит.       Они не пересекаются друг с другом.       Отойдя на ощутимое расстояние, Курапика падает на землю. Силы разом покидают его тело, и отчаяние поглощает его целиком.       Почему он был так спокоен?       Почему Хисока ничего не предпринял?       Почему так больно, больно, больно?       Когда Курапика видит свое отражение в следующий раз, он выглядит еще более уставшим, чем обычно. А вместо его собственных наполненных яростью глаз на него смотрят знакомые. Тоскливые, сука, тоскливые.