Заплатка: Аня и Марк

— Мы живём в прекрасное время, — сказала Аня, жмурясь на солнце. Ветер с реки уютно потрепал её по волосам, растрепав, как солнечные лучи, вокруг веснушчатого лица. — Потому что всё ещё живы? — спросил Марк, болтая ногами. — Потому что все богатства мира у наших ног, — ответила Аня. — У меня капучино с кокосовым сиропом и пирожок с вишней. Кофе родился в одной стране, кокос в другой, вишня — в третьей. А вода для кофе наша, местная. И мы сами можем столько всего выбирать! Цвет волос, жизнь, друзей, одежду, возлюбленных — отсутствие возлюбленных… Страну. Я могу вот прямо сейчас бросить всё и махнуть в Италию. — Ну, хотя бы пирожок со мной доешь, — хмыкнул Марк. Они чокнулись пирожками — лопнувшая вишня оставила кровавый мазок на нежном спрессованном рисе. Марк и Аня не были родственниками, но в группе их называли близнецами. И сегодня у них был день рождения, который они третий год праздновали здесь — в нежном потягивающемся полупроснувшемся апреле, состоящем из бликов на реке, ласкового ветра и только просохшего пыльного асфальта набережной. Им не было нужды говорить. Аня однажды сказала, что самые лучшие диалоги возникают между людьми, которым нет нужды говорить, нет необходимости взаимодействовать. Они зависают в сферическом вакууме спина к спине, и говорят то, что хочется, а не то, на что толкает безнадёжность отсчитывающихся секунд между репликами, как таймер между ходами шахматистов. Люди, которые ничем не связаны, никому ничего не должны, зажигают звёзды, взрывают схемы общения и сажают на их месте деревья, корнями прорастающие в глубину сердца, а кроной пробивающие свод нереализованных возможностей. У каждого человека, утверждал Марк, есть такой стеклянный свод с нарисованными звёздами, Луной и Солнцем. Человек смотрит наверх в детстве и думает, что это настоящее небо. Но любой человек растёт, и в какой-то момент ему становится тесно в таком куполе, и он понимает, что что-то не так. И приходится либо отрезать от себя части, чтобы умоститься внутри, либо разбить купол и выпрямиться в полный рост. — А нельзя его как-нибудь приспособить к делу? — спросила тогда Аня. — Ты писатель, — ответил Марк. Аня не была писателем. Она исписывала мятые (обязательно мятые) линованные листы острым нервным почерком, корябая бумагу в некоторых местах, аккуратно опускала эти рассказы в прозрачное матовое нутро файла и складывала в огромный доисторический шкаф, стоящий в прихожей. «Я пишу в шкаф, — говорила она. И жаловалась. — Меня мало читают жители шкафа». Её глаза при этом загорались таким смехом, что на неё оборачивались люди и думали «Какая симпатичная старшеклассница». Хотя Ане скоро было двадцать три. — Как твои писательские будни? — спросил Марк, рассеянно разглядывая соседний берег и еловый лес, совсем потонувший в бликах. — Я послала свой рассказ в литературное агентство, — сообщила Аня, облизываясь от вишни и рассеянно крутя стаканчиком с кофе. На картонном боку стакана белела обведённая чёрным надпись «Хорошее настроение сегодня». — Очень волнуюсь. Не знаю, как его примут. — В литературное агентство? — Марк резко обернулся и посмотрел на неё. — Да, — гордо сказала Аня. — Во всяком случае, я думаю, что на верхней полке у меня теперь литературное агентство. Там сидит немного пыльная секретарь Инесса Павловна — рукопись мою она приняла, но вид у неё был немного недовольный. Видишь ли, Инесса Павловна — коза. — Коза, — повторил Марк весело. — Рогатая? — Не жалуется, — Аня улыбнулась. — У неё есть дно. А на дне пищалка. Знаешь, такой тревожный свисток, который выдают ещё маленьким детям, чтобы задумываться о тщетности бытия и скоротечности их юной пока жизни — и чтобы напоминать взрослым, что в детстве всё равно, насколько громко пищишь игрушечной козой, потому что тебе не нужно завтра на работу, и весь мир — твой дом. Думаю, у каждого приличного человека должно быть дно, а там — тревожный свисток. — На случай перерасхода радости? Аня засмеялась. — Именно. Перерасхода радости. Когда они были вместе, прошлое и будущее становились отчётливым «потом», а настоящее придвигалось ближе и казалось арт-объектом, курьёзной картиной или скульптурой — инсталляцией разных настроений. Однажды Марк сонно открыл дверь, в которую кто-то колотил — и Аня, мокрая от дождя, ткнулась ему в грудь и долго молча плакала, не шевелясь, недвижимая, каменная. Осталась у него дома и спала на диване, как лисичка, свернувшись вокруг себя. Однажды Марк стал своей второй субличностью, Мраком, и тот решил, что лучше всего будет не допить ровно глоток виски и сигануть вниз издалека в отражение огней моста на чёрной воде, но Аня подошла к нему, взяла за руку и просто сказала: «Пойдём». И он встал и пошёл — в бутылке оставалось два глотка. С тех пор, когда Марка или Мрака кто-то спрашивал, сколько им лет, они отвечали — глоток до смерти. — От перерасхода радости вполне может спасти капучино с кокосовым сиропом и пирожок с вишней. Аня хлопнула в ладоши — она любила закольцовки. Если бы было можно, она бы всё в мире закольцевала. Солнце освещало их, сияло по левому боку, смягчая краски на джинсах и почти одинаковых голубоватых клетчатых рубашках, пока апрельский ветер ворошил волосы и пытался заиграть бумажные обертки из-под днерожденческих пирожков.