Фёваны - сборник зарисовок 18+

В полумраке тесной комнаты,Фёдор сидел в глубоком кресле. Единственная свеча догорала, бросая дрожащие тени на его бледное, обнаженное тело. Он выглядел почти как мученик с иконы, если бы не этот тяжелый, темный взгляд, устремленный вниз. Иван стоял на коленях, положив голову на бедра Фёдора, чувствуя кожей жар чужого тела.Гончаров ловил каждое движение Достоевского, как пес, ожидающий приказа. Когда Иван, ведомый инстинктивным желанием служить и растворяться в своем господине, потянулся к нему, нарушая последнюю границу физического стыда, Фёдор замер. Руки Достоевского жили своей жизнью. Пальцы, тонкие и холодные, автоматически зарылись в светлые волосы слуги,мягко поглаживая его по голове, направляя, почти благословляя на этот акт. Но в то же время в его сознании бушевал шторм. «Господи, помилуй мя, грешного…»— слова молитвы лихорадочно бились в его голове, как пойманные птицы. Фёдор закрыл глаза, чувствуя, как сладостный яд похоти разливается по венам, вступая в конфликт с его глубоким, фанатичным осознанием греха. Он видел в этом падении высшую форму страдания и наслаждения одновременно. Он молился о спасении души, в то время как его плоть ликовала от близости этого чистого, сломленного существа. — Искупи… — прошептал он едва слышно, то ли обращаясь к Богу, то ли к Ивану. Каждое прикосновение Ивана было для него и пыткой, и экстазом. Он ненавидел свою слабость перед этим искушением, но эта ненависть только разжигала пламя внутри. Комната, казалось, сжалась до размеров этого кресла, окутанного тяжелыми тенями. Фёдор откинул голову на спинку, его бледная шея напряглась, обнажая острый кадык. Когда Иван, движимый слепой преданностью и жаждой угодить, широко раскрыл рот и принял член в себя, реальность для Достоевского окончательно раскололась. Гончаров действовал с пугающим рвением. Он заглатывал глубоко, не боясь дискомфорта, стремясь заполнить себя своим господином до самого предела. Фёдор почувствовал, как горячая влажность и мягкие стенки горла плотно обхватили его. В какой-то момент животный инстинкт доминирования взял верх над набожной сдержанностью: длинные пальцы Фёдора, до этого лишь поглаживавшие волосы, вдруг резко и грубо впились в затылок Ивана. Достоевский нажал сильно, выдавливая голову Гончарова вниз. Он чувствовал, как его плоть упирается в самое горло Гончарова, вызывая у того едва слышные, сдавленные звуки, но не позволяя отстраниться. Это было на грани боли и высшего наслаждения. — М-м-м… — сорвался с губ Фёдора низкий, ломаный стон, который он уже не мог контролировать. Ласки языка Ивана были искусными и отчаянными одновременно. Каждое движение, каждое прикосновение вызывало в теле Достоевского электрические разряды. Ему действительно это нравилось — пугающе, до дрожи в коленях. Ощущение того, как податливо и глубоко Иван принимает его, дарило ему чувство безграничной власти, смешанной с чистым физическим экстазом. В его сознании всё еще крутились обрывки псалмов, но они тонули в шуме собственной крови, бьющей в висках. «Помилуй… не введи во искушение…»— шептал его разум, в то время как бедра непроизвольно подавались навстречу рту Ивана. Фёдор зажмурился, чувствуя, как сладость этого греха перевешивает любой страх перед карой. Он ненавидел эту зависимость от плоти, но то, что делал сейчас Иван, было для него высшим извращенным причастием. Он чувствовал себя одновременно и падшим ангелом, и беспощадным божеством, принимающим самую интимную жертву от своего верного слуги. Его рука продолжала давить на голову Ивана, удерживая его в этом глубоком, удушающем плену, не давая ни секунды передышки ни себе, ни ему. Кончил.