Losing You

Всё начинается внезапно, но совсем не случайно. В тот день, когда Чжун Ли отвечает на его вопрос «Что с тобой будет теперь, после потери Сердца Бога?» невесомым пожиманием плеч и косой однобокой улыбкой, внутри у Тартальи что-то едва заметно трескается. Ли ведёт себя привычно, излишне вежливо и даже лениво, но в его взгляде что-то неуловимо меняется: мужчина всё чаще смотрит в окно по вечерам, когда работа закончена, а Чайлд аккуратно заплетает его волосы в тонкие косы, стараясь не думать о том, сколько раз ещё ему доведётся это делать. Чжун Ли словно впитывает уходящие солнечные лучи, что напоследок отражаются в глазах вязким золотом. Он кусает тонкие губы, сжимая палочки чуть крепче, чем необходимо, по утрам, завтракая перед работой. Тарталье в такие моменты кажется, что трещины под рёбрами становятся всё длиннее, расползаясь в стороны, как огонь от пылающего цветка, выжигая изнутри. Он смотрит на Чжун Ли бесконечно короткие минуты, бессмысленно пытаясь выжечь его облик на обратной стороне век. Ему кажется, что он задыхается. Ему кажется, что он постепенно сходит с ума. Чайлд всё чаще возвращается домой залитый кровью с головы до ног, безуспешный в своих попытках задавить разрастающееся отчаяние гневом и болью, одежда неприятно липнет к телу, а волосы растрёпанной паклей свисают по бокам. Чжун Ли ничего не говорит ему на это, только помогает раздеться, ласково разминает дрожащие после долгой стрельбы из лука пальцы, оглаживает широкими ладонями шрамы на спине, пока настойчиво-нежно берёт его на большой мягкой кровати. И на протяжение всего этого смотрит так тошнотворно понимающе, что малодушно хочется разрыдаться. Тарталья давит в себе слёзы болью от впивающихся в ладони ногтей, глушит их громкими стонами. Ему почти удаётся себя обмануть. Подчинённые в банке замечают изменения тоже: они нервно прячут глаза под тёмными масками и стараются не встречаться с ним в коридорах, сворачивая в первые попавшиеся двери или ниши, а отчёты предоставляют на длинно вытянутых руках, держась на шаг дальше от стола, чем нужно. И Тарталью это обязательно бы взбесило в любой другой промежуток времени, но внутри разрастается всепоглощающая чёрная дыра, от которой не помогают ни злость, ни гнев, ни чужая кровь на руках. С каждой неделей беспокойство — отчаяние — поселившееся в углу подсознания, растягивает свои тонкие крючковатые пальцы дальше и дальше, оно просачивается под кожу, скользя под ней неуютными холодными мурашками, скручивается в животе ржавой скрипучей пружиной. Чайлд всё чаще думает о том, сколько времени у них осталось. Чжун Ли обращается с ним так, словно Тарталья может в любой момент рассыпаться. Будто не он сам здесь — потерявшее силу древнее божество, которое знает о будущем чуть меньше, чем ничего. Будто не он с каждым днём возвращается с работы всё мрачнее и мрачнее, словно проживает все чужие смерти вместо своей. Будто он совсем не боится. Ничего из этого не мешает Чжун Ли быть нежным. Проживать каждый день, как последний. Касаться тонкими пальцами тёплой кожи, собирая щекотные мурашки с детским озорством в глазах, перебирать пахнущие душистым мылом влажные рыжие волосы, что забавно закручиваются на концах, и смотреть, смотреть, смотреть до того безропотно мягко, что в этих взглядах хочется утопиться. Тарталье всё ещё кажется, что он сходит с ума. Он почти умирает в один день, засмотревшись на бугристую поверхность моря, под которой покрываются солёной коркой останки старых божеств. Чувствуя внутри лишь тупую боль, что разъедает внутренние органы подобно кислоте, Тарталья едва успевает увернуться от широкого замаха одного из стражей руин, что весёлой кучкой собрались за его спиной. Чайлд разбирает эти здоровенные механизмы по винтикам, вдоволь утопив свой гнев в чужой плотной броне, когда острый клинок руинного охотника рассекает его бок между рёбрами, каким-то чудом не зацепив сердце. Солнце палит нещадно, а шум волн кажется удивительно приятной колыбельной. Ветер ласкает влажные от истеричных слёз щёки, и Тарталья закрывает глаза, растягивая губы в удовлетворённой улыбке. Тело кажется ватным и невесомым, боль в боку растекается под ним кровавой лужей, но Чайлду в тот момент становится так легко на душе — больше не нужно каждый день бояться того, что он для них последний — что хочется кричать. Но горло сдавливает сухой, пропитанный солью воздух, и получается только сипло выдохнуть в высокое небо. Будит Тарталью привычный шелест бамбука за окном. Глаза удаётся открыть с третьей попытки — веки кажутся неприподъёмными, а по всему телу разливается противная ноющая боль. Первое, что он видит после того, как глаза привыкают к полумраку комнаты, в углу которой трепыхается на ветру один-единственный включенный фонарь — это болезненно тёмные, будто посыпанные сажей глаза Чжун Ли. Мужчина сидит на краю их мягкой кровати и кажется целиком отлитым из металла. Его волосы собраны в низкий хвост за спиной, на костюме ни одной крохотной складки, а лежащие на коленях руки закованы в плотные перчатки — он выглядит настолько неживым, что у Тартальи сердце падает куда-то в район поясницы и бьётся оттуда болезненно-остро, даже не пытаясь вернуться на место. Они смотрят друг на друга в полутьме комнаты тусклыми, болезненными взглядами, в которых боли больше, чем чего бы то ни было ещё, задыхаясь каждый в своих мыслях. За окном мигают зелёным светлячки, когда Чжун Ли грациозно поднимается с кровати, едва слышно шуршат полы плаща, соскальзывая с одеяла. — Пожалуйста, — сипло выдыхает Чайлд в чужую неестественно прямую спину, вынуждая Чжун Ли замереть посреди третьего шага в сторону двери. — Прости меня, — горло сдавливает затапливающая вина, от которой хочется спрятаться, а из уголков глаз сами собой вырываются горячие слёзы, — я больше не буду. Чжун Ли поворачивается в тот момент, когда Тарталье кажется, что он задохнётся в своей горечи, что чертит колючие дорожки по его вискам. Маска на лице идёт трещинами, незримо ссыпаясь на пол вместе с сажей, в глазах сквозит злость и отчаяние. И облегчение. Мужчина возвращается на уже примятое место на кровати, слегка опускает плечи, прикрывая глаза и стягивая с рук массивные перчатки. Тарталья переплетает дрожащие пальцы с тёплыми чужими и никак не может восстановить дыхание, глотая рыдания вместе с воздухом. — Я останусь с тобой до конца, — едва слышно выдыхает Чжун Ли, касаясь чужих разодранных костяшек невесомым поцелуем, смотрит из-под бровей привычно ласково и нежно, словно не было ничего того, что проскальзывало в чужих глазах минуту назад, — чего бы мне это ни стоило. Болезненно-искренне улыбаясь в ответ, Тарталья глотает последние слёзы и думает, что впервые за последние несколько месяцев может дышать.