Взгляды вольные

      Сестра все хмурится чаще, привычек своих против, да глаза прячет скромно; а, порой, бывает, задумавшись, улыбнется вдруг светло-светло и как-то мечтательно. Эомер и спрашивает будто о том, что на душе у той творится — молчит в ответ Эовин, молчит, иль рассеянно смотрит, словно решая, достоин ли брат правды.       Молчит сестра теперь все чаще и чаще да подолгу, бывает, глядит куда-то вдаль, будто силясь отыскать там, за дрожащей маревом линии горизонта ответы на терзающие душу вопросы. Случается, говоришь ей что — не слышит, словно сквозь тебя смотрит. Ищет, ищет все... Знать бы только что.       От Эовин правды и во век не дождешься — понимает он совсем скоро. И решает просто наблюдать. То, чего словами не сказать, глаза увидят — уж этому Эомер научился.       Сестра и в самом деле изменилась, Эру знает почему — косы теперь плетет затейливые, цветы, да ленты пестрые вплетает, глаза угольком подводя. Понять бы только зачем, для кого. Эомеру знакомы эти женские уловки, но впервые видит он их у сестры, прежде и мысли не допуская о том.       Влюблена! Но в кого же? Разгадать не так-то уж и сложно, стоит лишь проследить один из тех горько-мечтательных взглядов, Эовин ненароком брошенных.       Но сам он не так глуп и юн, чтобы не понять мгновенно — ничего путного из сестриной любви не выйдет. Следопыт, Арагорн, слишком иной для них. Душа его вьется бесконечно выше зеленого бархата полей роханских, сверкает начищенным железом королей и воинов, о войне и долге поет на разные голоса, сверкая сталью и в мягком взоре.       Любит он другую — то читается и в прищуре странного эльфа, горьких гнома вздохах и отливает витым серебром цепочки на шее. Бесконечно далекий, невозможно другой и так необъяснимо неподходящий. Иная у наследника Исильдура судьба, путь иной, иное будущее, и Эовин места в нем нет — то предельно ярко осознают и брат, и сестра.       Эомер не знает, как следует поступать в таких случаях, пугаясь и путаясь от неловкости и нерешительности, с самого раннего детства им позабытой. Но Эовин, будто бы и сама все понимает, видит все и, чудится, смиряется.       Оттого и грусть томительная в ясном взоре, движения рваные и голова высоко поднятая — гордость, о великая ее гордость. Эомер знает — сестра справится, успокоится, ему туда вмешиваться нет ни нужды, ни права. Война идет, других проблем полон рот.       Война идет, любви места нет. Война идет — и оттого Эовин не желает больше любви, молясь сбивчивым шепотом лишь об одном: выжить бы всем им. Война идет... Идет, быть может, но закончится. Когда-нибудь — да.       Сестра — дороже. Эомер не ведает, что должен сказать, как успокоить — слишком взрослы они теперь, слишком правил и законов кругом много, слишком сложно все, — а потому только лишь молчит, как раньше. В молчании и правды больше, и слов. Эовин, быть может, и в самом деле слова его не нужны, как противна и жалость, но молчаливое его присутствие все же принимает.       По привычке, наверное.