Парк развлечений

Билл ненавидел парки развлечений. И карнавалы. И цирки. Стоило ему только услышать радостное дилинь-дилинь, как начинало крутить живот и мигрень заглядывала на огонёк. Билл не знал отчего так. Отчего при взгляде на любого хоть как-то напоминающего клоуна появлялось желание бросится и выцарапать ему глаза, вцепиться зубами в глотку, кадык, вырвать тот к чертям. Отчего от запаха попкорна и сладкой ваты к горлу подступал ком. Но Билл привык. Взрослые вообще вынуждены ко многому привыкать, а уж держать свои желания в узде и вовсе первый навык. Билл просто держался как можно дальше от всего этого дерьма — он писатель ужасов-бестселлеров, ему позволено быть несколько эксцентричным. К примеру, игнорировать любые приглашения, место проведение которых будет хоть немного напоминать о его личных триггерах. Хорошее слово — «игнорировать». Правильное. Привычное. Так какого чёрта что-то пошло не так? Почему?! Почему он не дома за ноутбуком очередную дрянную концовку строчит, а находится в грёбаном шатре, в центре грёбаного парка развлечения? Не надо было жениться. Всё зло от женщин, он это ещё ведь в детстве понял, Беверли отлично в этом помогла. Кто такая Беверли? — Билл поморщился, а затем чуть встряхнул головой. Не важно. Во всём виновата Одра: «всего лишь неформальная вечеринка», «тебе нужно продвигать новую книгу», «там будут очень влиятельные люди мира искусства, милый, мы не можем не прийти», «ничего страшного, Билл, обычный приём, только место чуть нестандартное, но нам ли привыкать после дирижабля». Да уж. Шатер посреди парка развлечений — куда там дирижаблю. С дирижабля хотя бы спрыгнуть можно было и так сбежать с концами, а здесь… Здесь не сбежишь. Билл отпил шампанское и приветливо улыбнулся очередному критику, желающему пообщаться. *** Из зеркала на Билла смотрела будто чужая помятая рожа. Полопавшиеся капилляры, покрасившие склеру в кроваво-красный, складки у носа, будто он вдруг стал старше сразу на десяток лет, зеленоватый отлив лица, просвечивающийся сквозь слой тональника. Руки потряхивали, будто он был запойным пьяницей или эпилептиком (или как называются те, кому тремор друг родной?) каким. Ну и тошнило так, будто он в одно горло выпил литра полтора виски, а не несчастных два бокала шампанского. Красавчик, что ещё сказать. Билл включил холодную воду и начал умываться. Скептически глянул опять на своё отражение и полностью засунул голову под кран. Стало чуть легче.  Ему ведь дозволено быть эксцентричным, да. А значит и уйти, не дожидаясь формального конца, извинения организаторам он принесёт по факту. Так впечатлился, что муза заиграла, не смог дальше ждать — побежал писать. Те ещё и польщенные окажутся, особенно если в обращении каком-то их упомянуть. Отличный план, молодец, Билл. И даже без сарказма. Одру искать Билл не стал, та явно воплощала в жизнь очередной свой «план» и даже если его окончание подразумевалось в чьей-то постели — как-то пофиг было. Прелесть их специфических отношений, построенных на взаимовыгоде. Сплошное удобство, хотя иногда и женская скотская сущность брала вверх и организовывала проблемы. Выйти из шатра проблем не составило. Билл даже примерно помнил где выход из этого локального карусельного ада — туда и пошёл.  Народу было немного, только редкие из приглашённых на «вечеринку» прогуливались вдоль аттракционов, для всех остальных вход был закрыт. И Билл всё никак не мог понять, отсутствие толпы его радует или огорчает. Пугает? — Билли хочет шарик? — раздалось вдруг из-за спины, и Билл почувствовал, как седеет. Вздрогнув всем телом, он обернулся. Там стоял клоун в глупом нарочно-старом костюме и протягивал красный, в свете огней отливающий опасно-бордовым, шарик. Совсем не смешной, а скорее пугающий до чёртиков клоун, и где таких только берут?.. — Ч-что? — от испуга Билл даже не смог проконтролировать речь, позорно запнувшись. Чёртово заикание! — Хотите шарик, мистер? — повторил клоун и Билл выдохнул. Ему показалось, да и откуда этот ряженый мужик мог знать его имя? А все атмосфера этого парка, идеально для его книг. Вот только он не в книге. И слишком любит себя накручивать. Слишком. И… что-то они долговато молчат, а клоун всё продолжает протягивать свой шарик. Лукаво улыбается, щурит глаза, игры теней делают его лицо нереальным, то Билл видит грим, то вместо рта уже жала и глаз все восемь-шестнадцать-всё лицо одни сплошные глаза. — Д-да. Спасибо. — Билл кивает, сам себе не может объяснить зачем, по детской привычке повязывает ленточку на запястье. Поднимает голову, а клоуна будто и не было. Только шарик бьется об голову, трётся об волосы, Билл фыркает и отталкивает в сторону, но отчего не отвяжет ленточку и сам не знает. А парк всё не кончается и не кончается. Билл бы подумал, что ходит кругами, но тогда бы он точно набрёл на шатер с фуршетом, он же в самом центре! Но, он вдруг замечает, давно ему уже не попадалось по пути люди, одни аттракционы, то ярко горящие, то погруженные во тьму. И чёртово дилинь-дилинь со звоном колокольчиков, вроде и далеко звучит, а на деле постоянно в ушах. — Та-ак. — Билл остановился, с силой растёр лицо. — Всё нормально. — Он говорил медленно, размеренно, звук собственного голоса иррационально успокаивал. — Хо-рошо. Где мой телефон? Билл похлопал по карманам пиджака, надеясь нащупать новомодный гаджет со спасительным GPS и интерактивной картой.  Жалко, что в детстве таких не было, им бы не помешал. Хотя проходил бы сигнал в канализации? Причём здесь канализация? Билл решительно не понимал, что творится с его мозгом сегодня. Но пофиг на мозг — он никак не мог найти телефон. Одра. Ну конечно же. Та, скорее всего, по привычке сунула его в свою сумочку, чтобы не мешался — и от всяких критиков-режиссёров-сценаристов не отвлекал. Может всё же развестись? И пофиг на удобства… — Хорошая идея, — послышалось из ниоткуда и Билл заозирался. Но рядом не было никого. Никого-никого-никого, только пялилась морда клоуна с вытаращенными глазами под полупотухшей надписью: «Зеркальный лабиринт Танцующего Клоуна». Танцующего… Клоуна?.. Билла всего передёрнуло, стоило только прочитать. Противная дрожь прошлась от макушки до копчика и холодный липкий пот на спине возник, будто только ждал этого момента. Будто, будто, будто! Это слово преследовало Билла сегодня — бесило до зубного скрежета. Злость — это хорошо. Злость спасает, отвлекает. Билл накручивал себя, злился, сердито лохматил волосы и, печатая шаг, уходил подальше от лабиринта. Мимо русских горок, чашечек, коней родом из преисподней, пронзённых шестами, в карусели. Мимо зеркального лабиринта… И Билл отказывался признавать, что того же. Клоун, который дал Биллу шарик, всё ещё болтающийся на запястье, воспринимался подарком судьбы. Жутким, но подарком.  И всех пожрёт Оно, ведь ненасытно брюхо его; всё бурчит и бурчит, и от звуков тех весь город дрожит. К чему бы это? — Хочешь ещё шарик, Билли-бой? — Клоун щурился-улыбался и в этот раз Биллу точно не показалось. — Простите, но… — начал было Билл, но стоило на миг задержать взгляд на косящих глазах напротив, как передумал и закончил совершенно иначе: — Вы не подскажете, где выход? — А выхода здесь нет, — хихикнул клоун и внезапно Билл уже чувствует на своём лице чужое дыхание. — Билли-бой, выход здесь только для живых. — Ч-что?.. — Маленький мальчик ножик нашёл, Бауэрсу тогда никто не помог, — продекламировал визгливо клоун. — Беги, Билли. Беги. И Билл побежал. Не разбирая дороги, вперед и только вперед, чувствуя, как стягивается кожа в том месте, куда напоследок лизнул его клоун. Оно. Билл… Билли бежал, совсем как в детстве, быстро-быстро, будто и не было операции на колене с год назад, будто ему всё ещё шестнадцать, а рядом верные друзья. Неудачники. Как он мог забыть? Как? Бен, Бев, Стэнли, Эдди, Ричи, Майк… Джорджи. Бедный глупый маленький Джорджи. Цыплёнок. Так и хотелось сломать его тонкую шейку. А когда это сделал кто-то другой — вот странный человеческий разум — осталось лишь горе. И пустота. Билли бежал и бежал. Поскользнулся, упал, но сразу встал и побежал дальше, не оглядываясь, не позволяя себе даже перевести дыхание. А вокруг визгливо смеялись, и звук карусели — пам-пам, пам-пам, пам-пам, — и вкус попкорна на языке, запах карамели в воздухе… Весь мир — калейдоскоп. Реальность размывалась, теряла свои чёткие очертания, оставив только яркие цвета, одни цвета. Одни пятна, ощущения и воспоминания. Билли так много, оказывается, забыл. Бедный-бедный Билли. Глупый-глупый Билли. Вкусный… вкусный мальчик Билли. Билли застрял, увяз, не коготком — всем телом в паутину. Билли давно бежит на месте, бездумно перебирает ногами, просто потому, что не может иначе. Паутина дрожит, вибрирует. Паутина предрекает-подсказывает скорый спуск своего творца. Паука-над-пауками. Паучихи. Билли просто мушка. Билли… согласен быть ею. Только бы не вспомнить. Не понять, не прозреть, не почуять, то последнее, что память его оберегает. Но он знает, знает, знает! За закрытыми веками беснуются тени, там течёт красная-красная кровь и сталь ножа отражает улыбку. Усмешку. Предсмертный оскал и радость убийцы. Монстра. Монстр-монстр-монстр! Он монстр! Не он! Монстр там наверху, тень над Билли — вот монстр! Монстр-не монстр, монстр-не монстр — безумный смех ответ иль нет? — Билли, Билли, Билли, — звучит сверху, ласково и нежно, приторно и колко, — ты совсем запутался, мой милый Билли. Билл открывает глаза. Он чувствует себя взрослым, прожившим уже больше сорока лет — половина жизни. Он смотрит на свои руки, тонкие-тонкие мальчишеские руки в рубашке в красную клетку. Проводит ладонью по лицу, гладкому лицу с легким пушком, вместо привычной колкой щетины. Билл закрывает глаза обратно. Открывает вновь их уже Билли. Паучиха уже рядом, Билли задирает голову и смотрит прямо в сто тысяч пятьсот её глаз, неотрывно глядящих в ответ. Она стрекочет жвалами, чуть качается её огромное тело, когти на лапах с руку Билли. Ему не страшно. Пусть пожрёт его, пожрёт медленно; пусть откусит все пальцы по очереди, закусит щеками; пусть Оно развлечется, поест, поиграет. — Нет, Билли, мой маленький Билли, так не пойдёт, — Оно протягивает лапу, проводит по его щеке. Из царапины кровь течёт вверх. — Ты должен вспомнить, Билли, ну же, не противься. И я тогда станцую тебе. Все сто тысяч пятьсот глаз одновременно моргают, и Билли моргает вместе с ними. Открывает глаза он уже в Дерри. Шумит Кендускеаг, шелестят столетние дубы (наверное, дубы, Билли ни разу ведь не ботаник) в лесу, сразу за Пустошью. Воняет из коллектора, дыра в который непонятно что забыла в таком отдалении от города.  Бульк-бульк-бульк — падают конечности в дыру. Рука, вторая, и ещё одна, последняя. Нога — раз, два, три, четыре. Туловище… Не вмещалось.  Билли недовольно прикусил губу, затем сердито пнул противное тело, даже после смерти доставляющее только хлопоты и стал ходить кругами. От тела надо избавляться всего, без исключений. Расчленить и выкинуть намного легче, чем инсценировать самоубийство (поскользнулся и упал на нож, сорок раз подряд, по классике). И… Нет тела, нет дела — так любил поговарить отец, когда из канала доставали очередной оторванный пенис. В Дерри постоянно кто-то умирал, исчезал, терялся и не находился.  Дерри — топь, вся пронизанная канатами паутины. О Бауэрсах никто и не вспомнит — если не будет тел. Билли чихает, запинается об свою сумку, честно подобранную в доме трупов. Та глухо звякает, как озарение. Это будет грязно, но… Кендускеаг всё смоет. Свои инструменты мистер Бауэрс держал в порядке, пила блестела и была острой-острой. И пусть сейчас она была в коричневых пятнах, но затупилась совсем на немного. Хорошо. Пилить тела неудобно, постоянно хотят завалиться-перевернуться, приходилось держать их коленями — фу, гадость какая. Буль-буль-буль — первым Билли закончил возиться со старшим Бауэрсом. Пришлось присесть ненадолго отдохнуть перед Генри, тонкие руки сводили судороги, а ладони были все красные от усилий. Но ещё немного и этот кошмар закончится. — Большой Билл, что?.. — совсем не вовремя раздалось за спиной. Как в дурном кино. — М-майк, — Билли оглянулся и улыбнулся. — Всё н-нормально. — Нормально?! Ты!.. Ты в крови и это… Это тело?.. Туловище?.. Билл! — Т-тебя зд-десь нет. — Но я есть! И это… Ты их убил? Тебе надо лечиться! Майк пятился, размахивал своими черными руками. Билли смотрел. — П-пр-рости. Пила была длинной. И всё ещё острой. — П-по стен-не п-ползет п-паук. Н-не волн-нуйся, эт-то глюк. Последними в дыру упали три головы.  И два жёлтых огня, направленных на Билли из темноты коллектора, просто показались. Показалось, показалось, показалось... Билли моргает. Оно стоит прямо над ним, хелицеры щекочут лицо, каждое размером с руку. Но Билли нет дело до древнего монстра, он трёт свои руки, нервно выпутывается из рубашки, которая вся пропахла горьким железом — иначе почему то чудится ему даже привкусом на нёбе. Билли семнадцать, совсем не сорок с лишним. Билли хочет опять забыть, вновь свалить вину на Оно — тому не привыкать. Билли пытается обвинить во всём монстра внутри него, чернильную разъедающую тварь — но той нет, нет, нет. Нигде нет, один Билли; и Оно смеётся, шумит карусель, звенят колокольчики и паутина им в такт. Перемкнули рубильник и Билли кончился. Замер, выгорел, не-сдох, как может сдохнуть то, что давно уже мертво? Оказывается, это ещё не финал. Мёртвые Огни — совсем как звёзды. Если бы те все поголовно были ядрёно-красными, с янтарной каймой по краям, что мерцает и мерцает, словно злобная ухмылка. Билли тонет, захлёбывается, ему не до того, что паук распорол его одежду когтями, что притирается головогрудью и опистосомой, что хелицеры фиксируют шею, а сотни тысяч глаз моргают в унисон.  — Тебе не сбежать, Билли, давай, возвращайся, — говорит Оно и Билли послушно размеренно дышит. Переводит взгляд с Мёртвых Огней, чье сияние заменяет небо в мире-в-паутине, на Оно, моргает, быстро-быстро, восстанавливая фокус. Дышит. Спокойно, размеренно… Ровно до того момента, как что-то не уперлось в его зад. — П-п-п… — Билли сам не знает, что пытается сказать. «Перестань»? «Пеннивайз»? «Пусти»? Или то было «продолжай»? — Билли-Билли, Билли-бой, не сгорит сегодня дом, — визгливо мурлычет Оно и Билли расслабляется. Потому что да, раз дом не сгорит, значит всё хорошо, ведь такое уже было. И дом горел — тоже было; трещало пламя, жгли кожу искры и сгорать заживо даже весело… Когда почти не чувствуешь боли. Больно было вчера. Почти тридцать лет назад. Всегда и никогда. Мышцы поддаются с трудом, пусть даже Билли старается не зажиматься, последний раз был очень давно. Зад печёт, разрывает — Билли хватается за ближайшие пары ног Оно руками. Оно вошло до конца, а затем как-то передвинулось и член Билли, почему-то стоящий торчком, что-то всосало. Что-то мягкое, влажное, горячее — вагина? Её паучий аналог? — Я всё же самка, Билли. А ты слишком много думаешь. Время полетать. Ведь все мы здесь… — Летаем, — заканчивает за Оно-самкой Билли и закрывает глаза. Под веками его ухмыляются Мёртвые Огни. Где-то за ними, безумно далеко, мелькает панцирь, блеща боками. Оно двигается и Билли разрывает на части. Вперёд, назад, колкое удовольствие от простаты, узкий жар вокруг члена, щетина-шерсть Паучихи трёт-царапает и это тоже грань удовольствия. Огни под веками начинают танцевать, то собирают из себя розу, то меняются на дерево, то перед его глазами дом, знакомый дом в два этажа, дом, где всё началось и кончилось, и продолжилось. Дом рассыпается, чтобы затем начать гореть и… взрыв.  Билл просыпается. Голова болит, как после хорошей вечеринки, а он не помнит, чтобы вчера достаточно выпил для такого похмелья. Но аспирин лежит на тумбе, Билл не глядя сгребает таблетки и запивает водой из стакана рядом. Чуть отпустило и он смог встать, размять отчего-то затёкшую шею и оглядеться. Он не дома, это очевидно. Комнатка маленькая, почти вся занята кроватью. Кроме неё сюда втулили только тумбочку и стул с какой-то коробкой на нём. Но Биллу почему-то не страшно. Он слышит шум карусели и с любопытством оглядывается. Он идёт из… коробки? Билл подходит, аккуратно поднимает пыльный картон и отшатывается. Коробка валится на пол, пыль забивает нос, но Биллу откровенно не до неё. Под стеклянным куполом на стуле стоит настоящий миниатюрный парк развлечений. Карусели, русские горки, большой яркий шатер в центре… Маленькие человеческие фигурки ходят по нему, смеются, развлекаются. Вот у шатра какая-то блондинка недовольно трясёт телефоном… Какая-то. Смешно. Уж свою жену Билл не мог не узнать. Билл оглядывается, как в бреду идёт к двери. Шаг за — и перед ним высится гора игрушек. — Билли проснулся! Давай поиграем! — кричит клоун и вверх взлетает целая связка кроваво-красных шариков. Билл смотрит на него, переводит взгляд обратно на гору, затем на шарики, с них на трупы, парящие вместо облаков. Опять на Пеннивайза, лукаво улыбающегося, блестящего янтарными глазами, которые совсем забыли, что должны косить. — Потанцуем, Билли? Билл делает шаг навстречу. Билли принимает протянутую руку Оно. И вновь с клоуном танцует мальчик. Его сладкий давным-давно мёртвый, заживо сгоревший, мальчик. Танцуй, Билли, танцуй.