All's Well (Все хорошо)

Одно дело - пережить нападение злодея, и совсем другое - пережить несколько. Было неслыханно проходить через это несколько раз, но такова была его неизбежная судьба. Он подписался на это - он истекал кровью, потом и рыданьями, чтобы достичь этой цели. Кацуки иногда приходилось напоминать себе, что он действительно хотел этого. Такова была уродливая правда героизма, это были не только вспышки фотокамер, щелкающие затворы фотоаппаратов и развевающиеся плащи. Это также значило рыться в обломках, в поисках потерянной конечности вашего друга, это значило прижимать малышей к груди, потому что у них больше не было матери, которая могла бы сделать это за вас. Геройство было отвратительно и болезненно, но однажды, в голубую луну, оно того стоило. Каждый герой был чертовым мазохистом, потому что никто этого не хотел. В любом случае, все эти мысли были отвлеченными, поскольку существовали дела поважнее. Как например парень, у которого была гравитационная причуда, противоположная Круглолицей, так что легкое прикосновение могло пригвоздить вас к земле. Несколько его одноклассников уже застряли вот так, их ребра скрипели под давлением утроенной гравитации. Катсуки все еще был на ногах, потому что его взрывы мешали ублюдку подобраться поближе. Он был занят тем, что развлекал джаггернаут парня — тупого, как кирпич, и сильного, как Дерьмоволосый —  в то время как Половинчатый пытался нокаутировать гадючью суку (или Змею, как он ее называл). Даже если укус (или царапина, кто, черт возьми, знает?) оставлял тебя парализованным, девушка, все же размахивала довольно хорошим набором метательных ножей. Какой бы яд она ни производила, он должен был быть нанесен на лезвия, потому что, когда Спарки вытащил одно такое из своего плеча, он тяжело упал.   Он  также запаниковал - электрический разряд едва не замкнул его мозги. Парень не мог говорить, вот настолько сильным было это дерьмо. Каждый раз, когда пронзительный вой проникал в ухо Кацуки, он следил за своей спиной. Как ни странно, Спарки праедупредил его о двух нападениях. Бакуго никогда не поблагодарил бы его за это, но если он и был немного мягче со своими упреками, он все списал бы на жар битвы. Все были застигнуты врасплох этой атакой, когда их автобус врезался в соседнее здание. Хотя это было уже не здание, должно быть, это был какой-то танцевальный зал или аудитория, судя по тому, какой плоской и открытой она была внутри. Это оставило мало мест для укрытия и ограничило выходы; плохо для обеих сторон. Они — то есть классы 1-А и 1-В — направлялись в Шикецу на совместную тренировочную неделю, где им предстояло познакомиться с новыми приемами и стилями боя, и, надеюсь, уйти оттуда лучше экипированными. Автобус 1-А, сопровождаемый Айзавой, примерно на пятнадцать минут опередил автобус 1-В из-за двух несвоевременных перерывов в туалет и пятиминутной задержки перед отправлением. Они были на полпути между UA и Шикецу, что отделяло их на добрых сорок пять минут от любого значительного количества (надежных) профессионалов. Кем бы ни были эти мошенники из Лиги злодеев, у них, по крайней мере, была голова стратега, разрабатывающая свои заговоры. Айзава вызвал подкрепление десять минут назад, хотя на самом деле они были еще в двадцати минутах езды (пятнадцать, если повезет ). Класс 1-B уже должен был появиться, а Влад-Кинг предать этих ублюдков забвению, но их нигде не было видно. Кацуки действительно не оценил время, которое вдохновитель злодеев потратил, чтобы изолировать их. Это начинало действовать ему на нервы. В то время как все все еще были ошеломлены и сбиты с толку после того, как их швырнули через чертово здание, гравитационный ублюдок выдавал себя за обеспокоенного гражданского, что бы тронуть как можно больше людей. Так что да, героическая работа - отстой. Потому что, хотя руки Кацуки, казалось, горели, он также мог чувствовать грязь пепла и крови, прилипшую к его коже. Она пахла монетами и на вкус была серебром, и он точно знал, что это не его. С каждым взрывом он сдирал кожу с берсерка. Как бы он ни пытался избежать этого, его ботинки хлюпали от крови, а спина стала теплой и липкой от падений на землю. На разбитом полу было около дюйма стоячей жидкости, но вместо воды это была кровь. Или, по крайней мере, так было на его стороне спортзала, сторона АйсХот, казалось, была немного лучше с внутренней стороны. Кацуки слышал, как стоны Спарки начинают превращаться в речь, настолько невнятную, что посрамила бы алкоголиков, в то время как задыхающиеся хрипы Мины звучали с стерио четкостью. Ей и Фроппи было труднее всего держаться, они вместе были под влиянием причуд грави-траха. От мысли о неуклонно растущем давлении и медленном перебое с воздухом, у Кацуки мурашки побежали по коже, поэтому он просто... отбросил эту мысль на время. Он положил ее на полку рядом со спортивным фестивалем, событиями Камино, и инцидентом со сладжем, и Деку, и любыми чувствами гейской задницы, которые он испытывал к Дерьмоволосому. И продолжение следует: полка была пыльной и нетронутой, и она останется таковой до тех пор, пока Кацуки и его класс "магнит проблем" не будет в безопасности. Последняя мысль заставила его заколебаться - безопасность - и за полсекунды задержки в которой он пытался исправиться, джаггернаут сбил его с ног, как насекомое. Кацуки - нет, Граунд Зиро - рухнул у ног бегемота, его дыхание прерывалось от боли, когда он пытался вернуть воздух в легкие. У этого уродливого ублюдка хватило наглости рассмеяться. - Ты, блядь, мертвец! Кацуки был воспитан в убеждении, что честность - лучшая политика, поэтому он избегал лжи. Он имел в виду то, что сказал, каждое предложение было похоже на обещание. И это было чертово обещание, если он когда-либо его давал. Упершись в пол, Кацуки поднял усталую руку навстречу мясистой лапе, которая была на полпути к тому, чтобы раздавить его, и выпустил Удар Гаубицы.   Это снесло крышу. Буквально. Теперь парень был в нокауте (или, может быть, в коме?), его тело уменьшилось от своих сверхмассивных размеров, вернувшись к первоначальному. Он напомнил Кацуки того парня Халка из западного золотого века комиксов - в дни без причуд. Кацуки поднимался с земли, когда почувствовал, что мир накренился на своей оси. Несмотря на то, что ничего не произошло, в животе у него был такой тугой узел, что он подумал, что его сейчас вырвет. Это было не из-за чрезмерного использования причуд, потому что - боже, он знал, каково это – нет, он чувствовал, что это бепокойство. Как будто он чего-то ждал. Второй ботинок, который скоро упадет.  Это не походило на то, что хаос на поле боя прекратился или что-то в этом роде, но казалось, что он идет на убыль. Спарки поднимался на колени, а Мина держала гравитатора в кислотной точке, ее руки дрожали от сдерживаемого гнева и беспомощности. Только когда звук свистка прорвался сквозь шум, Кацуки пришел в себя. Это было не похоже на то, что кто-то насвистывает мелодию, это было похоже на звук чего-то летящего по воздуху. Прежде чем Кацуки успел пошевелиться, что-то ударило его в поясницу. Это было чертовски больно, но не настолько сильно. Это было сродни удару ногой по дверному косяку или закрытию дверцы машины рукой: невыносимо больно, но не опасно для жизни или не серьезно в любом случае. Вот тогда-то и пробежала первая дрожь.  Он быстро переместился в сторону спортзала, куча обломков дала ему достаточно укрытия, чтобы переоценить себя. Кацуки обернулся, чтобы посмотреть, что застряло у него в спине, но был встречен пустым дротиком. Что бы там ни было, теперь оно было в нем, и от этого по его телу пробежали мурашки. Мысль о том, что его отравят или вторгнутся в естественные процессы, заставила его голову закружиться так сильно, что ему пришлось опуститься на колено, чтобы сдержать черноту.    А за пределами его убежища, грави-парень был освобожден Змеей, которая помогала вытащить мини-берсерка. Несколько других безликих злодеев вели огонь из укрытия, когда троица сбежала. Как бы Айзаве ни хотелось врезать им каблуком между лопаток после преследования, ему нужно было позаботиться о раненых детях. Как только он решил, что район безопасен настолько, насколько это возможно, он начал ухаживать за своими учениками, в порядке от более к наименее раненым. В общем, все было не так уж плохо. У Серо было тяжелое сотрясение мозга и рана на голове, из которой  не прекращалось кровотечение. Он говорил связно, но не совсем ясно. Группа его друзей столпилась вокруг него, чтобы составить ему компанию, но им не хватало одного человека.  В течение самых долгих семи секунд в своей жизни Айзава думал, что снова потерял Бакуго. Когда его глаза нашли одинокую фигуру, стоящую в центре спортзала и озирающуюся вокруг, как в тумане, он сразу понял, что что-то не так. Как бы сентиментально это ни было, он молился, чтобы это было просто сотрясение мозга, и этот Бакуго был просто сотрясенным, уставшим и сбитым с толку.  Но это было не так. Это было намного, намного хуже, чем это.  Парень был весь мокрый от пота. Он стекал с его тела таким образом, как это было неестественно даже для него. Пушистые шипы прилипли к его лбу, и его походка накренилась в сторону, в которую он ступал.  - Эй, сенсей, - позвал он, заставляя Айзаву снова сосредоточиться на его лице.  У Айзавы даже не было возможности хорошенько рассмотреть, прежде чем Бакуго повернулся, чтобы показать пузырек, который был встроен в его кожу. Он схватил ее мокрой перчаткой и тянул, пока она не выскользнула с отвратительным хлопком. Черные глаза встретились с красными в битве за то, кто сломает их состязание в гляделки.  Бакуго моргнул первым.  - Что-то не так. - О, трудный ребенок, - подумал Айзава. Когда это было иначе?  Дрожь сотрясла тело Кацуки.  Айзава все еще надеялся на травму головы. Все эти симптомы могли быть вызваны сотрясением мозга от средней до тяжелой степени, но инъекция была совершенно другой проблемой, которая, вероятно, породила еще больше проблем! Это не помешало ему приблизиться к мальчику, которому стало трудно ходить прямо, его голова наклонялась в одну сторону, а затем резко поворачивалась в другую. Айзава предположил, что то, что было во флаконе, было паралитическим по своей природе, или, возможно, что-то, что должно было вырубить ребенка. Наклон и неустойчивость были просто тем, что это было, и Бакуго должен был упасть на землю для импровизированного праздника сна (или, по крайней мере, это то, что он сказал себе).  В двадцати метрах от парня он наблюдал, как тот вытирает пот со лба рукой, не занятой руковицей. Бакуго скорчил гримасу смутного отвращения, прежде чем стряхнуть с руки скопившийся пот.  Мир содрогнулся.  Взрыв, который был скорее вспышкой, чем взрывом, привлек внимание всех в здании, остановившись на Бакуго, который замер и уставился на свою руку. Когда он встретил взгляд Айзавы, в его глазах было что-то незнакомое.  В сознании Айзавы все было всего на пару дюймов левее. Его сердце выпрыгивало из груди от беспокойства, когда он наблюдал, как его самый непостоянный проблемный ребенок смотрит сквозь него, как будто он облажался по-крупному. Бакуго постоянно потеет, но никогда не позволяет случайным каплям загореться. Он знал, чем обработать белье, чтобы не сравнять с землей кампус, он пил воды больше, чем дышал, и он знал, когда и когда нельзя прикасаться к другим людям или вещам. Он знал, как справиться со своей причудой. Что вызвало вопрос о том, почему Бакуго без всякой причины активировал светошумовую гранату, глядя на свою руку так, словно она лично оскорбила его. Если не…  Если только это было не добровольным.  Бакуго, который лучше всех владел своей причудой, смотрел на себя с недоверием, потому что он оступился. Бакуго-мать-его-Кацуки не совершал таких ошибок. Айзава немедленно применил свою причуду, но Бакуго покачал головой.  - Это, блядь, не сработает, - крикнул он. - Вам нужно эвакуироваться. Убирайтесь все отсюда сейчас же!  Если Бакуго не контролировал свою причуду, которая возникла в результате того, что ему что-то ввели, единственным логичным или, по крайней мере, самым вопиющим вариантом было —  - Триггер, да? - Айзава задумался.  Студенты позади него начали переговариваться между собой, нервничая из-за тяжелого чувства, пронизывающего комнату. Бакуго выглядел как ребенок, прижав подбородок к груди и стоя широко расставив ноги.  Это заняло много времени, но Айзава, наконец, распознал в его глазах страх.  Все, что мог сделать Айзава, это кивнуть, потому что, несмотря на всю его дерзость и тщеславие, Бакуго не тупой — нет, далеко не так. В академических дисциплинах он занимает твердое третье место; в бою он получает высшие оценки. Айзава встречал профи с инстинктами и интеллектом, намного уступающими Бакуго, так что если Проблемный ребенок: Взрывная версия неуверен, Айзаве нужно поверить ему на слово.  Имея немного больше информации, чем чувство тошноты в животе и осознание того, что разумная бомба только что была заряжена Триггером, он начал эвакуацию.  - Слушайте все! Я буду звонить каждому доступному профессиональному герою, но вы будете отвечать за тяжелую работу, пока они не приедут. Начинайте эвакуировать все здания поблизости, я не хочу, чтобы в этих зданиях остался хоть один человек — заставьте их, пинками и криками, если придется. - Сенсей! - Иида машет рукой. – Что происходит? Этот район был защищен от всех угроз! Почему вы настаиваете на полномасштабной эвакуации? Кроме того, что не так с Ба-  - Это прямой приказ, Иида. Не сомневайся в этом, сделай это.    Чары разрушаются грубым рычанием в его голосе, и внезапно появляются дети, пробирающиеся сквозь обломки здания и начинающие привлекать внимание. Айзава уже нажимает на свой коммуникатор и молится, чтобы кто-нибудь взял трубку. В ту секунду, когда он подключается, он кричит в ухо низкооплачиваемому стажеру. Коды слетают с его губ, когда он объясняет, что там огромная чертова бомба, и сообщает их местоположение. Она говорит ему, что отправляется экстренное сообщение и что все жилые и коммерческие зоны в радиусе двадцати миль эвакуируются.  Он пересказывает это вслух для Бакуго, который, кажется, расслабляется, прежде чем задрожать.  - Да, это связано с причудами, так что нет смысла посылать саперов.  - Если это связано с причудами, сэр, почему вы этим не занимаетесь?  - Потому что я не могу нейтрализовать чистый нитроглицерин, который уже создал квирк. Сдерживание причуды также, вероятно, убило бы ребенка, так что это так . Оператор успокаивает его и уверяет, что все усилия направлены на эвакуацию, и что он должен очистить территорию. Айзава просто заканчивает разговор и снова смотрит на Бакуго, который теперь покачивается на месте. Пот начал скапливаться под его ногами, а его кожа приобрела мертвенную бледность. Все его тело сияет, но он остается стоять.  - Как дела, парень? - он говорит медленно. Он не хотел бы, чтобы это звучало покровительственно, но ему также нужно, чтобы Бакуго знал, что он искренне заботится.  Кацуки вздрагивает, как будто он забыл, что Айзава был там. Открытое, широко раскрытое выражение глаз, которое появилось на его лице, быстро вернулось к его обычному хмурому выражению. - Персиковый.  Именно в этот момент он решил бросить стеклянный пузырек, которым был застрелен. Шота обвинит в этом Триггер, разрушающий систему ребенка, потому что это действительно была ужасная идея. Шприц, по-видимому, собирал пот, который протекал через перчатки. Если небольшое стряхивание нескольких случайных капель привело к вспышкам, парень возненавидел бы каждую каплю пота, которая покинула его руки для повторения. Это свидетельствовало о том, насколько уравновешенный Бакуго мог контролировать себя под давлением.  Бросок дротика (в сторону, противоположную Айзаве) был свидетельством того, насколько тупым он тоже может быть.  Мир содрогнулся.  Взрыв, хотя на самом деле был вызван (по всей вероятности) несколькими миллилитрами нитроглицерина, обрушил другую сторону спортзала. Крыша, которая держалась только благодаря силе воли, рухнула. Бакуго, оказавшийся где-то между гением и тупицей, не сдвинулся ни на дюйм. Пыль и пепел, которые теперь покрывали его фигуру, были темными и грязными, но, казалось, это удерживало пот от падения на пол. Он будет отрицать это до самой своей смерти, но если Бакуго сделал это намеренно, это была неплохая идея (получившиеся баррикады помешали бы кому-либо к нему приблизиться, и одновременно, он  избавился от бомбы в процессе создания, что также помогло сделать текущий пот более управляемым. Это было чертовски рискованно).  - Я думаю, что я... собираюсь лечь, - пробормотал Бакуго с отсутствующим выражением лица.  Это заставило Айзаву напрячься. Он мало что знал о свойствах нитроглицерина как такового, но с учетом того, что в дело вмешался Триггер, он боялся, что парень тоже не знает.  - Перестань волноваться так очевидно, - рявкнул Бакуго. - Ты ни хрена не говоришь, но это написано на твоем чертовом лице. Я знаю о нитро так же, как ты знаешь о сухих глазах.  Но он не сказал, что с ним все будет в порядке.  С ним все в порядке, после того, как он опускается на землю на дрожащих ногах. С большей осторожностью, чем Айзава думал, что мальчик способен, он снимает перчатки и рукавицы, прежде чем заняться шнурками на ботинках. Все это настоящий труд любви и самоотдачи, когда он заканчивает, потому что все испытание занимает более десяти минут; Айзава знает это, потому что он считал секунды. Каждое движение Бакуго продумано и медленно. Он делает движение, чтобы снять жилет, но когда его большие пальцы цепляются за нижний край, он с раздражением оставляет его.  Вскоре он проделывает то же самое со своими штанами и носками, только чтобы, наконец, решить лечь на спину. Пыль, которую он добыл в результате взрыва, чтобы покрыть себя, начала исчезать — грязь смывалась ручейками пота, стекающими с его тела.  - Воды, - говорит Бакуго после того, как устроился поудобнее.  Айзава хмыкает в знак подтверждения, прежде чем двиднуться (не бежать, потому что Голова-ластик не бегал за обгоревшими детьми) к обломкам автобуса. Снаружи автомобиль был искорежен и явно в гораздо худшем состоянии, чем внутри. Так быстро, как он считал разумным, Айзава прочесал рюкзаки студентов в поисках чего-нибудь, что могло бы заменить питье. Он вернулся с несколькими спортивными напитками и горстью наполовину полных бутылок воды, так что посчитал это победой.  - Тебе хочется Арктической голубой маракуйи или простой воды?  - Тчс. Вода.  Если бы в словах Бакуго была усмешка, Айзава посчитал бы это победой. По мере того, как его шаги приближались к лежащему телу ребенка, он заметил, насколько неподвижным тот был. Подъем и опускание его груди были постепенными — что-то, что должно быть было неудобным для поддержания - и оставалось единственным движением, которое делал ребенок.  Шота подошел к мальчику, готовый отдать бутылку, когда заметил продолжающееся отсутствие движения.  - Не пялься, - срывается с губ Бакуго, как шипение. - Я не могу рисковать, двигаясь и приводя в действие нитро. Ты собираешься — черт возьми! — тебе придется это сделать. Но ты не можешь вмешаться в это! Или... или прикоснуться ко мне.  Айзаве даже не нужно было смотреть, чтобы знать, что лицо Бакуго сияет от стыда. Все, что мужчина мог сделать, это вздохнуть, откупоривая бутылку. Он склонился над мальчиком, не забывая о растущей луже пота, образующейся возле его ботинок, и поднес край к его губам. Пока Бакуго жадно пил из бутылки со специальным горлышком и, следовательно, не мог ответить, Айзава воспользовался этим как предлогом поговорить.  - Что мне с тобой делать, проблемный ребенок номер два?  Если бы кто-то мог пить воду, как умирающий, и выглядеть расстроенным этим, им был бы Бакуго.  - Я даже поднял тебя на второе место в рейтинге Проблемных детей. Изначально ты прыгал между пятым и четвертым, но в этот раз ты действительно выложился на полную, не так ли?  Довольно скоро бутылка была пуста, и Бакуго смотрит на него, молча умоляя о большем. Именно в этот тихий, напряженный момент Айзава понимает, что он стал свободно говорить на языке «бакуго» — настолько сложном, что он превосходит все разговорные слова. Он понимает, что уязвимость, которую демонстрирует Бакуго, - это привилегия, которую видят очень немногие, только тем, кому он действительно доверяет, предоставляется такая возможность. Осознание того, что Бакуго доверяет ему, согревает его ледяную грудь.  Они хранят молчание за время осушения оставшихся трех бутылок воды и первого спортивного напитка. В промежутке между первым и вторым Кацуки напоминает ему, чтобы он проверил свои ноги. Хорошо, что он напомнил ему, потому что, если бы нет, носки ботинок Айзавы уже были бы погружены в нитроглицерин.  - Спасибо.  У Айзавы нет такой же сильной аллергии на проявление благодарности, как у Бакуго, но это все равно редкость. Это заставляет мальчика слегка наклонить голову, пытаясь получше разглядеть лицо своего учителя. От этого движения, каким бы незаметным оно ни было, Айзаву тошнит от запаха карамели. Когда он подошел, запах был сильным, но трение, вызванное царапанием головы о цемент, распространило нитроглицерин.  - Извини.  Вместо ответа Айзава несколько раз кашлянул и поднес к носу оружие захвата, пытаясь заглушить запах.  - Готов опрокинуть последние две? - он встряхнул бутылки, чтобы показать, насколько они полны.  - Конечно-блядь-да. Если ты подождешь еще немного, я умру от обезвоживания.  Несмотря на то, что он был на полпути к трупу, Айзаве стало легче от осознания того, что Бакуго частично вернул себе свою индивидуальность. Последняя бутылка опустела так же легко, как и все остальные. Все это действительно прошло без происшествий — на удивление.  Несмотря на то, что над их головами жужжат незаметные звуки дронов, и Айзаве приходится прилагать все усилия, чтобы не упасть духом, кажется, что они достигли взаимопонимания. Это странное чувство - знать, что ты действительно кому-то помог. И сейчас он думал не о бутылках с водой, разбросанных вокруг них — нет — он думал о часах, проведенных в классе, критикуя форму, торжественные извинения и молчаливые обещания исправиться. Было странно осознавать, что ты был рядом с кем-то так, как ты сам никогда не поймешь. Если бы он уже не знал, Айзава подтвердил бы свое свободное владение языком бакуго в тот момент. Потому что слова "ты должен идти, учить” не должны вызывать у Айзавы желание плакать, но они вызывают.   - Иди, - морщится Бакуго. - Я собираюсь довести это дерьмо до конца, как и всегда. Мне не нужно, чтобы ты держал меня за руку, как будто я Деку или что-то в этом роде.  Это грубый разговор, призванный отпугнуть его, но Айзава может видеть сквозь маску вульгарности и злобы. Ирония судьбы в том, что именно сейчас он, наконец, может понять, почему Бакуго так себя ведет.  Он издает приглушенный смешок. - Да, мы не можем позволить такое сейчас, не так ли?  Айзава выпрямился, позволяя коленям хрустнуть, одновременно растягивая мышцы, которые напряглись, пока он сидел на корточках. Ему казалось, что он заснул на кухне, но когда он посмотрел вниз на дрожащее тело Бакуго, он знал, что оно того стоило.  Героическая работа, блядь, отстой, но именно такие моменты, как эти — горькосладкие и уродливые, - заставляли людей хотеть заниматься этим.  - Если ты не справишься с этим, - говорит Айзава. – То я выйду на публику. Я изменю свое чертово имя на Граунд Зеро и надеру задницу Индевору от твоего имени. Это угроза, Бакуго: я втопчу твое имя в грязь, если ты меня разочаруешь.  Когда он поворачивается спиной, и слышит сдавленный смех, он знает, что победил. Айзаве не нужно было этого говорить, но он хотел бы, чтобы парень это сделал. Он достаточно уважает Кацуки, чтобы уйти, когда тот попросит, и позволить ему разобраться со всем на своих условиях.  Потому что ребенок, возможно, умирает. Возможно, это его последние мгновения на земле, и будь он проклят, если еще один взрослый подведет его.  - Дерись изо всех сил, парень. Я рассчитываю, что ты будешь на занятиях на следующей неделе.  И вот так Айзава исчез, его оружие захвата шуршит, когда он бросается на руины здания. Если кто-нибудь узнает, что он оставил Бакуго, его лицензия героя, скорее всего, будет на кону. Правда он обнаруживает, что на самом деле ему все равно, потому что дать Бакуго покой куда важнее.   Теперь Кацуки Совершенно  Один. Из всех путей, которые он ожидал пойти, он никогда не ожидал этого. Он всегда знал, что это будет взрыв — что-то большое, великолепное и подходящее, потому что Бакуго никогда ничего не делал наполовину. Он потратил свою кровь, пот и слезы на тренировки, чтобы стать могущественным, но вместо того, чтобы это сделало его невероятным героем, которым он и должен быть, это сделало его падение намного тяжелее.  Он должен был спасать людей, а не убивать их.  (Он не должен был завершить карьеру Ввсемогущего, но он все равно это сделал. Он не должен был проигрывать злодею-громиле, но это случилось. Он не должен был выигрывать спортивный фестиваль, или быть похищенным, или разрушать вещи, но он все равно это сделал. Если подумать, Кацуки был довольно дерьмовым героем.)  Но это были всего лишь мысли, от которых его лицо горело, а пальцы подергивались — и то, и другое сейчас ему было не нужно.  Кацуки был в агонии.  Несмотря на то, что он выпил галлон, во рту у него было мучительно сухо. В голове бил набат о внутреннюю часть черепа, умоляя, чтобы ее содержимое разлили по полу, в то время как желудок пытался вырваться сквозь зубы. О, и дрожь – не будем забывать дрожь. Если это не было очевидно, Кацуки был обезвожен. Триггер в его организме запустил его причуду столькими опасными способами, что он, честно говоря, был удивлен, что он все еще до сих пор живой.  Несмотря на то, что он не мог подтвердить это, он знал, что пот, льющийся с его тела, содержал более высокое содержание нитроглицерина, чем обычно. Это было настолько же мощно, насколько и нестабильно — то, с чем он не привык иметь дело. Он привык к удушливому запаху карамели, решив тогда и там, что если когда-нибудь снова почувствует этот запах, то слишком рано. К сожалению, со всем этим Кацуки мог справиться. Это была медленно подкрадывающаяся паранойя, которая начинала его раздражать. Каждый смещающийся камень звучал как мольба о помощи, каждый стон металла был ребенком, зажатым между арматурой; он знал, что это не реально, но тот факт, что он ничего не мог сделать , даже если бы это было так, начинал загонять его на стену.  Почему он должен быть таким чертовски беспомощным?  Несмотря на то, что он обирался устроить самый большой в мире взрыв со времен Героев-Х, он хотел выйти из игры стоя. Кацуки подписался на преждевременную смерть, когда решил стать героем, но он хотел умереть на своих собственных условиях. Разве последнее желание умирающего не может быть исполнено? Почему это не могло быть битвой? Почему он не мог хоть раз спасти кого-нибудь? Но это была судьба.  Единственное, на что Кацуки был хорош, так это губить людей, в том числе себя.  По крайней мере, он был один. Звуки эвакуации давно стихли, единственным постоянным источником шума был Айзава. По крайней мере, наверное. Но были причины, по которым Кацуки нельзя было позволить себе роскошь покоя: карма была главной сукой в уравнении. Потому что, как только он позволил своим глазам закрыться, и его пульс замедлился впервые за, должно быть, годы, он услышал знакомый звук молнии. Это не мог быть тон Спарки — звук, принадлежащий человеку, которого он бы не возражал сейчас увидеть — нет, это должен был быть Деку. Гребаный Деку должен был ворваться, как будто он мог спасти его — думая, что он герой бесконечно смущающей рутины Кацуки "Девица в беде". В ту секунду, когда эти уродливые красные туфли коснулись пола (на блаженно далеком расстоянии), Кацуки уже кричал.  - Убирайся нахуй отсюда, Деку! Что, черт возьми, ты думаешь, ты делаешь?  Он были слишком далеко, чтобы Кацуки мог услышать бормотание ребенка, но неизбежное: - Я здесь, чтобы помочь тебе, Каччан! - было достаточно громким.  - Ты еще тупее, чем я думал! Тебе повезло, что все это место еще не взорвалось к чертовой матери — твоя дурацкая причуда не лишена трения.  Именно тогда приближающиеся шаги прекратились.  - Что ты имеешь в виду? - раздался голос, который определенно не принадлежал Деку.  В спортзале тихо.  - Деку, кого ты, черт возьми, привел с собой?  - Каччан, не надо...  - …кого еще ты привел умирать?  В ответе нет никаких колебаний. - Бласти, это Эйджиро.  И, черт возьми, если бы было лицо, за которое Кацуки заплатил бы, чтобы увидеть снова, это было это лицо. Дерьмоволосый был невыносим самым терпимым образом, и это заставляло Кацуки хотеть разбить себе голову об пол, просто думая об этом. Он был кем-то, несмотря на весь эгоизм Кацуки, с кем он хотел жить. Он не хотел, чтобы он видел его таким. Черт возьми, он просто хотел побыть один.  - Убирайся отсюда. Дерьмоволосый, я серьезно. Иди.  - Бакуго, что происходит? - И разве это не был единственный главный вопрос? Возможно, если бы потолок не вращался перед глазами Кацуки, а его кожа не натягивала мышцы, он смог бы дать более четкое объяснение. - Триггер, - шепчет он, потому что едва может выдавить воздух из легких. - Они ударили меня триггером, и теперь я бомба. Любое трение приведет к взрыву нитроглицерина, и если я сначала не умру от обезвоживания или истощения, чем дольше я жду, тем более нестабильным он становится . Ни один из мальчиков больше не кажется разговорчивым. Лужа, растущая под ним, кажется просто холодной.  После того, что кажется вечностью, шаги возобновляются,  пока он не видит Киришиму, стоящего у его ног. Кацуки может только представить, как он выглядит - наполовину вросший в землю, дрожащий и очень напуганный.  - Я не хочу, чтобы ты тоже умер здесь, Дерьмовая Шевелюра. Эйджиро выглядит так, будто сдерживает слезы.  - Когда это Бакуго Кацуки сдавался? -  говорит он мягко, как будто обращается к жертве.  Ему требуется вся сила его дрожащей нижней губы, чтобы собрать воедино слова: - Много раз.  - Чушь собачья!  Может быть, это была сила, стоящая за словом, которое заставило его вздрогнуть, или, возможно, это был тот факт, что Киришима и Деку кричали это. В каждом голосе были забота и недоверие, что заставило Кацуки задуматься, как ему удалось полностью одурачить их обоих, заставив думать, что он непобедим.  Кацуки был сильным, не поймите его неправильно — он был самым крутым ублюдком в округе, но это не делало его непогрешимым. Его похитили, чуть не убили, и он постоянно и эффектно терпел неудачу. То, что ни один из них не мог видеть его вопиющих недостатков, было выше его понимания. Он также был мудаком.  - Мы не оставим тебя, Каччан, потому что мы знаем, что ты справишься, - дрожит Деку. Он стоит за головой Кацуки, его самым большим слепым пятном, и ловит себя на мысли, что это сделано намеренно. С глаз долой, из сердца вон, как любил говорить его отец. Кацуки мог игнорировать его присутствие, если хотел, в то время как мальчик мог безвинно плакать— беспроигрышный вариант.  Но, черт возьми, теперь Кацуки думает о своем отце и о вспышке облегчения в его глазах, когда он увидел Кацуки после Камино. То, как он присматривал за ним, но не был властным. Готовил его любимые блюда и просовывал их в его комнату, пока он прятался от всех. Он думает о вещах, которые забыл десять лет назад, например, о своем седьмом дне рождения (который они провели в походе) или о том, как они впервые вместе отправились за тканями. Кудахчущий смех его матери сливается с фоном и с россыпью веснушек и парой зеленых пятен. Он помнит, как был счастлив и беззаботен, и прямо сейчас с этим слишком сложно справиться.  Он втягивает воздух, удерживая его между стиснутыми зубами, пытаясь не позволить слабости проскользнуть между ними, но он не может.  - Деку… Я не- я, ты можешь позвонить моему отцу?  И это такой детский вопрос, что у Кацуки возникает ощущение, что он снова в дошкольном учреждении. Не более чем малыш, желающий услышать радостные голоса своих родителей, чтобы напомнить ему продолжать идти.  У его ног раздается сдавленный звук, и Киришима прячет лицо в ладонях. Он, вероятно, думает, что плакать на псевдо-похоронах своего брата не по-мужски, но Кацуки почти ревнует, потому что это именно то, что он сам хочет делать. Вот только если бы он мог плакать, ему и не нужно было бы этого делать; потому что это означало, что у него есть возможность двигать руками, делать глубокие вдохи и на самом деле слезы могли бы наполнить его глаза, Но Кацуки не может делать ничего из этого. Он умирает.  Он не слышит быстро приближающиеся шаги, пока они не оказываются неудобно близко за его головой. Оказывается, он был так поглощен разглядыванием Киришимы, что пропустил выход Деку. Парню, вероятно, пришлось обыскивать автобус в поисках телефона, но, учитывая, как мало времени прошло (полное догадка с его стороны, потому что откуда ему знать?), он точно знал, где это было оставлено.  На этот раз позади него раздается приглушенный всхлип, а затем раздается гудок.  И он звонит.  И гудки.  Гудки.  - Алло? Изуку? Все в порядке?  Это его папа, все хорошо. Его голос слегка повышен от беспокойства, но все равно блаженно успокаивает.  - Там есть кто-нибудь? Изуку, ты меня слышишь?  Кацуки не знает, когда он закрыл глаза, потому что, когда голос его отца прерывается от беспокойства, глаза Кацуки широко открыты.  - Это я, пап. И это все, что он говорит. Стеснение в груди не позволило бы ему сказать больше, даже если бы он захотел, потому что ему кажется, что он едва может дышать. Он борется со стуком зубов, а в глаз ему попал нитроглицерин, но он все еще жив.  - Кэтс? - последовал немедленный ответ.  - Да. Мне... - его голос неприятно срывается, - мне нужно было поговорить с тобой.  На другом конце провода пугающе тихо, как будто Масару затаил дыхание. Однако Кацуки знает об этом лучше, он знает Масару, как самого себя. Тряпка, вероятно, сгорбился над своей швейной машинкой, взвешивая варианты, пытаясь взвесить все "за" и "против" попыток нянчиться с сыном или докопаться до сути всего этого. Кацуки, честно говоря, не знает, что бы он сам выбрал, если бы они поменялись ролями.  - Хорошо, - медленно говорит он. - Что у тебя на уме?  И черт возьми. Это то, что его заводит. Это размеренное спокойствие в его тоне, когда он пытается быть небрежным. Он знает, что это за телефонный звонок, даже если не хочет признаваться в этом самому себе. В его голове не может быть другой мысли, кроме "Это оно", и Кацуки не знает, что с этим делать.  Его самообладание рушится, и он закусывает губу. Это все, что он может сделать, чтобы побороть жжение в уголках глаз и желание кричать и плакать. Его отец просто хочет, чтобы он был спокоен. Он просто хочет, чтобы он заговорил.  Катсуки быстро понимает, что закрывать глаза, чтобы избежать слез, - плохой вариант, потому что в темноте под веками он может видеть своего отца, который, затаив дыхание, ждет, когда линия отключится. Он так и видит его в похоронно-сером костюме, обнимающего маму за плечи, прячущего ее от назойливых камер папарацци.  - Это плохо, папа, - скулит он. И он говорит папа, потому что он серьезен, потому что что-то не так. - Я думаю, что я становлюсь бомбой. Я не… Я не думаю, что  выйду из этого целым.  Это был их код для тех случаев, когда дела шли хуже некуда. Смерть всем сердцем боялась Кацуки, но они знали, что рано или поздно это произойдет. Мама не знала об этом, потому что это был их с папой маленький секрет. Однажды вечером, через пару недель после USJ, он усадил их за стол и выложил все свое беспокойство на обозрение Кэтс. Героическая работа - отстой, но это было то, что он хотел делать, чтобы Масару поддержал его. Он все время беспокоился и слишком часто слушал новости, но он улыбался за ужином и смеялся по телефону, так что все было в порядке.  Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, потому что однажды ему позвонят, и это будут какие-то бессмысленные извинения, потому что Кацуки - его Кацуки - будет мертв. Невозможно было спланировать каждый сценарий, но если Кацуки когда-нибудь заговорит с ним, это будут единственные слова, которые ему нужно будет сказать.  Похоже, это было именно то, чего Масару боялся, потому что он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Подсознательно Кацуки копировал его. Даже если между ним и его отцом было молчание, остальной мир не смог его нарушить, поскольку Изуку на этот раз сдерживал рыдания, в то время как Киришима тихо икал. Гудение дрона, которое он слышал ранее, стало громче, и быстрый взгляд вверх показал три разных дрона, парящих на почтительном расстоянии.  Как бы сильно он ни хотел, чтобы отец сказал ему, что все будет хорошо, и что он будет рядом до конца, он знал, что это не поможет ни одному из них. Масару скорее подавился бы своим языком, чем солгал Кацуки, и Кацуки выжил бы из злости, чтобы его отец не узнал о его смерти. Но что вы скажете в этой ситуации? Что вы скажете человеку — который значит для вас больше, чем кто-либо другой, которого вы вырастили из пеленок с узором динамита, когда он лежит при смерти? Вместо того чтобы позволить Масару тушиться дольше, Кацуки снова дрожит.  -Папа, мне страшно, - говорит он и слышит рыдание. Масару был силен за них обоих, и это больше всего его ломает. - Да, Кацуки, все в порядке. Тебе позволено бояться. И, черт возьми, теперь Кацуки плачет. Или, может быть, это все еще пот. В любом случае, по его вискам стекает свежая влага. (Впрочем, любой был бы готов дать ему оправдание. Он просто вспотел. Конечно). - Сколько тебе еще осталось?   И боже, разве Кацуки не хотел бы знать? Это могут быть минуты или часы. Кто знает, когда сработает спусковой крючок и продержится ли он вообще так долго. Он, вероятно, пнул бы его задолго до того, как Кацуки был бы полностью обезвожен. Сначала он представлял как дергался, чтобы схватить воображаемые руки, и взрывался. Или один из придурков, присевших вокруг него, сместится неправильно, и все, к чему он стремится, превратится в пепел. Он задохнулся бы от паров нитроглицерина, прежде чем был обезвожен.  - Я действительно не знаю. Я... черт возьми... я не думаю, что это надолго.  - Минуты или секунды?  - Минуты, старик, минуты.  Если и был кто-то, кто мог заставить его рассмеяться, то, конечно, это был он. Это было так по—отцовски - нужно было точно знать, как долго продлится их разговор. Кацуки сам был помешан на контроле, но не в том смысле, в каком его отец был перфекционистом. Он считывал часы с точностью до минуты, никогда не округлял свои измерения и всегда следил за тем, чтобы в каждом напитке было по пять кубиков льда. Это заставляет Кацуки улыбнуться, пусть и ненадолго.  - Должен ли я звонить маме? - задумчиво говорит он, спрашивая разрешения.  - Нет... но ты должен... ты должен позвонить ей после. Ты должен взять тетушку и походное снаряжение и найти место, где можно укрыться на некоторое время.  - Это будет настолько грандиозно?  - Хех. Нет. Даже я не могу сделать что-то настолько большое - нет. Я имел в виду - я думаю - тебе стоит уехать из города на некоторое время. Потому что все будут спрашивать. СМИ захотят, блядь, нажиться на сенсациях и… Ты не должен мириться с этим из-за моей ошибки.  Раздается еще один плохо скрытый крик, и ему требуется больше времени, чтобы прийти в себя.  - Это никогда не могло быть твоей виной, - наконец говорит Масару. - Я знаю, ты сделал все, что мог. Ты всегда так делаешь.  - Прости, папа.  - Тебе и не нужно быть таким. Все в порядке.  При этих словах Кацуки делает глубокий вдох, но тут же давится. Запах горящих конфет такой густой, что он не может вдохнуть воздух. Она застряла у него в легких и не выходит наружу, он не может выдохнуть. Это почти похоже на осадок, то, как он скручивается в груди, и это больно.  Он, должно быть, разговаривает или кричит — или, может быть, это кричит кто-то другой? — потому что у него гудит в ушах. Ему требуется вся его сила воли, чтобы не шевельнуться и не вцепиться когтями себе в горло. Ему отчаянно нужно повернуться на бок, чтобы его вырвало, но он не может.    - Папа? - кричит он, его голосовые связки натренированы и находятся в агонии. Прости, я так сожалею обо всем, хорошо? Я люблю тебя. Так много. Скажи маме, что я тоже ее люблю. И тетушка. И я... черт... и я не могу... я...  К тому времени, как он замолкает, его дыхание становится прерывистым. У дронов над ним есть огни от их камер, и в его дымке они выглядят как глаза. Они похожи на красные глаза, склонившиеся над ним там, где он лежал. Если он достаточно старается - что не требует больших усилий, — он может увидеть под ними острые улыбки, одна из которых в оправе очков, а другая с длинными ресницами.  Несмотря на то, что его отец сейчас плачет по-настоящему, ему все равно удается сказать: - Я люблю тебя, Кэтс. Я так горжусь тобой, хорошо? Несмотря ни на что, я всегда буду гордиться тобой.  - Прощай, папа.  - Спокойной ночи, Кацуки.  В этот момент никто не скрывал своих слез. Кацуки все еще пытался сдержаться, хотя у него перехватывало дыхание. Деку хватило ума повесить трубку, и без ведома блондинки он прижимал телефон к груди, как потерявшийся ребенок. Эйджиро яростно тер глаза, как будто одна только сила воли могла удержать слезы. На протяжении всего этого фиаско Катсуки становилось все холоднее и холоднее. Объективно, он знал, что его телу было слишком жарко, и он потел, чтобы регулировать температуру, но как только вы проходите определенный момент, ваше восприятие ухудшается. Впервые с тех пор, как он лег, он почувствовал жар на лице. Возможно, это было потому, что он задерживал дыхание, позволяя горячим, жирным слезам катиться по его щекам, но он снова чувствовал.  (Он действительно не хотел. Он так устал.)  Сквозь отрывистое икание и всхлипы по-прежнему слышался хриплый голос Кацуки.  - Деку, послушай.  Голос был рваным и грубым и он едва его выдавил из неисправных губ. Если кому-то и удавалось заставить слезы выглядеть мужественно, то это был Кацуки.  - Я не хочу повторяться, хорошо? У меня будет больше времени, чтобы, блядь, сделать это как следует, хорошо? Но мне жаль. За все. Несмотря на то, что Изуку плакал, его глаза были полностью открыты, он говорил со свирепостью, граничащей с манией.  - Нет , Каччан, я не… - С тех пор, как мы были маленькими… это всегда был я — это всегда был… Ты был Деку. Ты был худым и больным, и тебе всегда было больно. Ты плакал больше, чем не плакал, и заставлял людей заботиться о себе. Никому не нравилось, что ты общался со мной. Ты был таким, таким гребаным Деку, что это была моя вина. Твои ободранные колени, из-за того, что ты спотыкался о собственные чертовы ноги, сломанная рука от того, что я все время, блядь, заставлял тебя лазить по деревьям, и все синяки и ожоги, когда я слишком сильно напугал тебя, чтобы ты визжал.  Кацуки говорит так, как будто нет камер, транслирующих каждое слово, как будто Киришима не задыхается у его ног. Он говорит, плачет и дрожит, как будто они единственные два человека в мире.  - Мы оба знаем, что без меня ты бы убил себя.  Изуку кивает, слезы капают с кончика носа его склоненной головы.  - Я спасал твою задницу от жуков, машин и хулиганов еще до того, как мы узнали, что такое причуды. Будь я проклят, если позволю себе снова причинить тебе боль.  За пределами его поля зрения раздается прерывистый вздымающийся звук, и он знает, что это Деку, пытающийся сдержать все это. Кацуки знает, что тот с пена у рта  готов возразить и извиниться, и попытаться вернуть слова Кацуки обратно – про слезы и все такое.  - Так что убирайся отсюда, Зуку. Иди.    Вместо того, чтобы молча уйти, как Айзава, Деку всегда должен был оставить последнее слово (даже если это были извинения. По какой-то причине это всегда было извинением. Возможно, он ударился головой слишком часто, потому что на каждое заикающееся извинение Деку Кацуки должен был получить еще пять.)  -Нет. Ты не можешь просто сказать что-то подобное, а затем перевернуться и умереть!  И хотя это справедливо, у Кацуки не хватило силы воли сказать ему обратное.  - Извинения отклонены! Я отказываюсь. Скажи мне, когда ты действительно будешь готов — скажи мне, скажи мне, когда ты будешь имеешь это в виду, - закричал Изуку. Это было возмущенно и необычно для веснушчатого мальчика. Это звучало так, как будто слова Кацуки слетали с его губ — с исключением всей ненормативной лексики, конечно.  - Не заставляй меня повторять это снова.  Изуку закричал от отчаяния, с нечеловеческой силой швырнул свой телефон и разбил беднягу о стену (в доброй сотне футов от него). Он пытался говорить слова, но они складывались сами собой в его вызванной яростью истерике. Его бормотание, но на совершенно новом уровне. Кацуки мог разобрать большую часть того, что он говорил во время этих заклинаний — навык, который он легко освоил со временем, - но это было просто… ошеломляюще. Вот так звучали ошеломляющие, эмоциональные потрясения. Это была олицетворенная скорбь. - Пошел ты! - Изуку закричал. Его голос был грубыл и надломился на середине фразы, но в его словах была убежденность. - Ты всегда должен поступать по-своему, черт возьми, да? Что ж, хорошо. Ты выиграл этот раунд, Каччан. Лежи здесь столько, сколько хочешь, и смотри, как я побеждаю.  Его слова ранят, как гравий под босыми ногами. С каждым колючим словом, цепляющимся за открытую кожу и разрывающую одежду, Кацуки не может сдержать улыбки. Деку явно бросает ему вызов - подстрекает его. Он хочет, чтобы Кацуки жил, но он знает свое место. Хоть раз в жизни он по-настоящему прислушался, когда Кацуки сказал ему уходить. Это заняло - сколько? - шестнадцать лет? Но он, наконец, понял. Как раз вовремя. (Как всегда вовремя.)  Кацуки подавляет усмешку, когда слышит, как глупые красные ботинки скребут по земле и вдалеке вспыхивают искры. Они вдвоем играют в эту игру с детства. Малыши бежали ноздря в ноздрю, пока Катсуки не вырвался вперед, подгоняемый взрывами и злобой. Потребовалось более десяти лет, но дерьмовый ботаник наконец-то догнал. Кацуки был слишком занят, глядя на звезды — мечтая о том, кем он станет, — что не заметил, как мальчик подкрался. Только когда он уставился на зеленые кудри, он понял, что отстал.  Потребовалось еще больше времени, чтобы понять, что рука Изуку была протянута к нему. Это не было покровительственно, и это не было брошено ему в лицо, как обычно. Изуку уступил, присоединившись к игре Кацуки, но он не хотел играть в одиночку; бежать спиной к своему другу казалось намного более трусливым, чем это имело право быть. Ему не нужны были слова, чтобы сказать так много, потому что Кацуки понял. Он так долго был один, что забыл, каково это, когда кто-то рядом.  - Я бы хотел посмотреть, как ты попробуешь, - прошептал Кацуки.  В этот момент он взял Изуку за руку. Даже если мальчик не услышит его, пока он не прокрутил запись дюжину раз от горя и разочарования. На этот единственный миг они оказались на одном уровне и смотрели друг другу в глаза, их детские улыбки сияли над сцепленными руками. Кацуки мог поддаться на провокации Изуку, а Изуку мог опуститься до насмешек Кацуки, но их влияние никогда не пересиливало друг друга. Они понимали друг друга. Кацуки не отталкивал его бездумно, и Изуку уважал его границы.  Но ничего из этого на самом деле не произошло. Это был просто разум Кацуки, пытающийся примирить чувства, терзающие его помутившийся от усталости разум. Кацуки вздрогнул, но тут же подвергся нападению удушающего аромата карамели. Его кровь завыла от беспокойства, когда он понял, что его время быстро подходит к концу. Если его дрожь - как бы незначительно это ни было — если ее было достаточно, чтобы нитроглицерин прореагировал, скоро его пары станут слишком сильными. Больше он не смел пошевелиться, хотя Киришима смотрел на него так пристально, как Кацуки никогда раньше не видел.  Эйджиро знал его лучше, чем большинство; он знал его — того Кацуки, которым он является сейчас, — он знал его больше, чем Деку. Он знал, что глаза Кацуки проследят за слезами, которые скатятся по его подбородку и осядут на губах, прежде чем встретиться с ним взглядом. Он смотрел на красное, так похожее на его собственное лицо, но такое другое (другое в хорошем смысле). Эйджиро увидел бы его таким, каким он был. Он видел всю чушь насквозь, он смотрел сквозь стены Кацуки и видел каждый уродливый угол, кривой и неровный, и улыбался так, как будто это была самая красивая вещь в мире...  Эйджиро знал, что когда потрескавшиеся губы Кацуки разомкнутся, он будет умолять его уйти. Кацуки не смог бы просить, нет, ему нужно было бы умолять Киришиму хотя бы обдумать эту идею. Но Кацуки не приказывает и не просит. Раньше с ним никогда не было легко, так что подобная неудача ничего не изменит.  - Киришима, что ты здесь делаешь?  Он просто оттягивает неизбежное, и они оба это знают. Кацуки горел, когда думал о Киришиме, с затуманенными глазами и заплаканными глазами. Он ненавидел себя за то, что каким-то образом убедил рыжего, что его стоит спасти. Он не понимает, как Эйджиро может плакать и истекать кровью за него; почему он так заботился, когда Кацуки едва мог сделать это сам? Это должно было быть подделкой — это должно было быть — потому что блондинка не смогла бы вынести, зная, что забота Киришимы предопределила его смерть.  Просто заботиться о Кацуки опасно. Это не стоит боли.  Что ты здесь делаешь?  - Не мечтал бы оказаться где-нибудь еще, чувак.  - Почему, черт возьми, ты не можешь просто сделать это чуть проще?  - Сделать проще что, Кацуки?  Да будет известно, что Киришима мог быть ублюдком, когда хотел. Даже если, услышав свое имя между акульими зубами, у него в животе вспыхнули искры, они все еще были слишком далеко, чтобы беспокоиться. Киришима должен был понять — он должен был просто оставить Кацуки в покое. (Он должен был позволить ему умереть без вины.)  - Ты точно знаешь, что, умник.  Его встретила кривая ухмылка, которая слишком сильно пыталась быть веселой. Как бы Киришима ни старался казаться нормальным, все, что он делал, выходило неправильно. Его лицо было слишком красным, слишком блестящим, волосы слишком покрыты пылью, руки слишком дрожали. Это все равно, что смотреть на плохо отрисованную копию своего друга. Он смотрел сквозь жуткую долину.  У мальчика хватило наглости невинно наклонить голову, и сказать: - Тебе нужно будет объяснить мне это, братан, - как будто он не знал, чего избегал Кацуки.  Не заставляй меня это говорить.  Глаза Кацуки были полуприкрыты, когда он смотрел на Киришиму с плохо скрываемым стыдом.  - Не делай меня и твоим убийцей, - прошептал Кацуки. - Я уже потерпел неудачу. Я уже так дорого обошелся миру… Я не слишком эгоистичен, чтобы прикончить и тебя тоже.  Но самое ужасное было то, что так и было. Он был эгоистом. Он хотел держать руку Киришимы в своей, пока тот плакал. Он хотел лежать бок о бок с кем-нибудь, пока все это не закончится. Кацуки, впервые в жизни, не хотел быть один (и, конечно, он должен был быть). Ему хотелось провести пальцами по жестким, покрытым гелем волосам, в то время как он извинялся за каждую вспышку гнева и обещал исправиться (если это означало, что Киришима останется, он сделает что угодно). И это было ужасно. Хотеть кого-то рыдом с собой настолько сильно… это было что-то новенькое. Это было страшно.  На лице Киришимы блеснули свежие слезы, когда он икнул. - Я обещал, что буду твоей непоколебимой лошадью, брат. Я буду- я буду здесь, хорошо? Со мной все будет в порядке. Все будет хорошо .  Черт.  Этого не может быть.  Только не он, пожалуйста, только не он.  Все, что сделал Кацуки, это причинил боль людям, почему никто этого не понял? Приказ Киришиме уйти вырвал бы все еще бьющееся сердце из его груди, но если Кацуки позволит ему остаться? Он был бы не лучше, чем злодей, каким его называл мир. Он был бы преступником, убивающим в порыве страсти. Герои не брали с собой других.  Изнеможение и разочарование превратились в беспомощность, когда Кацуки начал плакать по-настоящему. Он не мог потерять своего друга. Он не мог умереть в одиночестве. Он не хотел подводить весь мир. Но к черту весь мир, это была его жизнь, верно? Он хотел быть героем (но он всегда будет злодеем).  - Почему я не могу- почему я не могу быть гер-оем? - он рыдает. Почему ты мне не позволяешь?  - Почему я не могу быть твоим?  Потому что я этого не стою! ему хотелось рыдать. Потому что ты мог бы сделать гораздо больше — ты можешь быть намного большим. Не трать это на меня!  Но он не мог этого сказать. Однажды его отец увидит это видео. Он не мог позволить своей маме увидеть его слабым. Он был храбрее этого; но он также был эгоистичным. Эйджиро обхватил себя руками за грудь, чтобы не протянуть руку. Каждый мускул горел от необходимости что-то сделать, утешить — что угодно, - но если бы он это сделал, это означало бы смерть. Героическая работа, блядь, отстой.  Потому что Кацуки скорее умрет в одиночестве, чем будет утешен кем-то, кто хочет остаться рядом с ним. - Эйджиро, - он позволил своим глазам закрыться. - Спасибо. За все.  Он скорее почувствовал это, чем увидел, но он знал, что Эйджиро выдавил улыбку. - Я бы сделал это снова.  Это заняло много времени, но окончательность этого заявления говорит сама за себя. Эйджиро ввязался в эту историю, думая, что Кацуки может из нее выбраться, но было ясно, что теперь он знал, их положение. Это было метафорическое опускание щита. Киришима ронял свой меч. Он смирился с тем фактом, что умрет рядом с самым ненавистным блондином в мире. Это заставило стыд пузыриться между его зубами, пока он едва мог говорить, не подавившись им.  - Почему?  С тем, как Эйджиро физически отступил, можно подумать, что Кацуки только что признался в убийстве кого-то. Шок на лице мальчика был настолько сильным, что казалось, мир вокруг них остановился. - Что ты имеешь в виду, "почему?" - прорычал он.  Настала очередь Кацуки удивляться. Голос Эйджиро никогда раньше не звучал так тягуче, даже в USJ.  - Зачем умирать здесь, когда ты мог бы сделать гораздо больше? - Кацуки пробормотал.  Этот конкретный вопрос заставил Эйджиро размеренно дышать. Несколько разочарованных слез были смахнуты, прежде чем он, наконец, ответил. Казалось, что он тщательно подбирал слова.  - Потому что это самая мужественная вещь, которую кто-либо может сделать, - сказал Эйдзиро. - Герои каждый день сталкиваются с невероятными трудностями, и я, например, предпочел бы делать это со своим лучшим братом, чем в одиночку.  - … даже если это означает смерть?  - Даже больше, если бы это было так. Признай, Бласти, я не оставлю тебя.  Было так много всего, что Эйджиро мог бы сказать, но он подумал, что это был лучший подход. Может быть, если бы Кацуки чувствовал, что Эйджиро обязан остаться с ним, он перестал бы так сильно отталкивать его. В конце концов, если бы первым случаем в карьере героя Эйджиро было оставить сверстника умирать в одиночестве, это было бы не очень привлекательно. (Парень бы не заботился об этом, но он знал, что Кацуки будет.)  Слушая речь Эйджиро (когда из Дерьмоволосого он превратился в Эйджиро?), он обнаружил, что слегка сдулся. Может быть, Кацуки мог бы сойти с рук эгоизм, если бы он винил в этом героизм.  - ...хорошо, - выдохнул он, не способный на большее.  Несмотря на то, что блондину теперь было позволено быть жадным, он все равно не мог этого допустить. Назовите его эгоистичным в совершенно новом значении, но он не мог умереть с тяжелой совестью. Даже если его предпочтительный исход сделает счастливыми и его, и Эй, он все равно не сможет пройти через это.  Однако он действительно наслаждался тишиной. Он наслаждался последними минутами покоя, пока составлял план. Его глаза оставались закрытыми, красные радужки не могли встретиться с камерами над ним или с мальчиком у его ног.  Кацуки не мог посмотреть ему в глаза и попросить об этом, он не смог бы заставить себя совершить героический поступок - стать большим человеком, чем он есть (пожертвовать собой) — если бы он смотрел в глаза Эйджиро. Это заставило бы Кацуки снова заплакать, если бы у него остались хоть какие-то слезы. Его воспитывали в честности, но сегодня вечером он нарушит это правило.  — М-можешь принести мне еще воды? Если я собираюсь выжить, черт возьми, мне понадобится намного больше, чем то, что дал мне Айзава-сенсей. Голос, который слишком хочет помочь, щебечет в ответ, но Кацуки не может найти в себе сил слушать. Он не заслуживает слышать эти последние слова. (Потому что, если у Кацуки остался хоть какой-то контроль в его забытом богом теле, он позаботится о том, чтобы это были не последние слова Эйджиро). Он слушал, как его шаги удаляются к автобусу, запоминая, как рыжие волосы подчеркивают шрам на коже цвета слоновой кости. Он не слышит, что говорит Эйджиро, но, вероятно, это было что-то слишком доброе, чего он того заслуживал. Кацуки ждет, пока шаги Эйдзиро не исчезнут в автобусе, и он слышит, как он лихорадочно разбирает каждую сумку.  Это была всего лишь одна невинная ложь. Что-то правдоподобное, но незначительное.  Это была причина, по которой Кацуки знал, что он попадет в ад.  Ему нужно было сделать это быстро, пока Эйджиро все еще был в автобусе. Если бы он мог хоть как-то защититься от взрыва, то лучше всего подошел бы каркас автобуса. (Это тоже был единственный доступный выбор). Однако Кацуки нужно было предупредить его, дать его огненно-рыжей особе шанс на спасение. Поэтому он закричал единственное, что смог придумать.  - Прости, Эй!   И мир содрогнулся. Последствия были не из приятных, и СМИ были более чем счастливы указать на это. Они жаловались на разрушение как историческое, что оно было больше, чем события в Камино Уорд по интенсивности и площади. Инфраструктура площадью три квадратных мили была разрушена: в один момент она была, а в следующий - ее нет. Просто перестала существовать. Тлеющие угли и пепел были всем, что осталось, в то время как ударная волна от такого взрыва выровнялась еще на семь миль в диаметре.  В общем, могло быть намного хуже. (Никто не хотел этого говорить, но это было правдой.)  Местные новостные каналы были переполнены видеозаписями инцидента. После усвоения урока в Камино автономные дроны заменили вертолеты или репортажи в прямом эфире. Вместо этого аналитики комментировали это и воспроизводили отснятый материал. Первоначальная реакция была ужасной.  Победитель спортивного фестиваля UA Уровнитель Городов  Нападение злодеев, завершающееся взрывом под руководством студентов  Жертва Камино разрушает город во время нападения злодеев  Герой на тренировке или злодей в процессе становления?: Анализ Бакуго Кацуки  Эти истории, хотя и захватили население на целых 24 часа, были быстро прекращены излиянием поддержки. Видео, транслируемое в прямом эфире, было использовано только для того, чтобы показать вульгарного, неблагодарного мальчишку, который лежит, вместо того чтобы драться. Они показывали разрушения и ничего больше.  В ту секунду, когда Айзаве удалось дозвониться до Мика, он был в эфире разглагольствовал. Звуковые фрагменты Айзавы украсили эфир и вызывали достаточно сильную критику, чтобы повлиять на выпуски новостей. Их повествование изменилось с нападок на характер Бакуго на сочувствие тысячам оставшимся бездомными. Вместо того чтобы признать это трагедией, какой она была — как для героя, так и для местных жителей, — они попытались похоронить ее. Примерно после 46 часов этой игры все начало успокаиваться.  (В конце концов выяснилось, что в промышленном парке, в котором был загнан в угол 1A, находился завод по производству удобрений. Любой может сложить два и два, чтобы понять, что какой бы взрыв ни произошел изначально, он был усугублен заводом по производству удобрений — по сути, став самодельной бомбой размером со здание.)  Никакой новой информации не было обнародовано, даже по прошествии полных двух дней. Неизвестно, были ли какие-либо жертвы, но среди мирных жителей серьезных ранений не было. Самое худшее, что могло случиться, - это удары и царапины во время эвакуации, так что, по крайней мере, нет худа без добра. К вечеру второго дня поступило официальное сообщение: пропали три мальчика, все они были студентами UA.  Бакуго Кацуки: мальчик, который был бомбой.  Мидория Идзуку: друг детства, попавший под ударную волну.  Киришима Эйдзиро: тот, кто в эпицентре.  Поскольку это была последняя информация, люди начали просматривать то, что они уже знали, в попытках найти что-то полезное. Клипы были разобраны, весь эфир того дня целиком просочился в сеть, и все, кто осмелился просмотреть эту чертову штуку целиком, пришли к ужасному осознанию того, что четыре часа - мучительно долгий, но невыносимо короткий промежуток времени, чтобы попрощаться.  На третье утро Мидория Изуку был замечен среди обломков, за пределами сожженной зоны. Он был ранен - не смертельно, но достаточно, чтобы это затрудняло передвижение. Он раздробил одну ногу, вывихнул лодыжку другой и сломал по меньшей мере четыре ребра. Он был покрыт поверхностными ранами и пылью. Спасатели наткнулись на него, хромающего по боковой улице с помощью самодельного костыля.  По дороге в больницу, несмотря на то, что он был наполовину в бреду от боли, все, о чем он мог спросить, был человек по имени Каччан. Когда спасательная команда наконец погрузила его в машину скорой помощи, они начали переосмысливать его бред. Парень бормотал и задавал случайные вопросы, пока ему не сказали, что Бакуго Кацуки еще не найден, в ответ на что он тут же потерял свое дерьмо. Он начал сражаться с ними, как бы слаб он ни был, и не переставал кричать. Оказалось, что их первоначальный диагноз о том, что у него повреждены только ноги и ребра, был неверным, потому что в ту секунду, когда они положили его горизонтально на каталку скорой помощи, он запачкал простыни кровью, идущей из его обширной раны на голове.    Если бы не было так очевидно, что группа пыталась спасти Мидорию, любой сторонний наблюдатель подумал бы, что они пытаются убить его из-за того, как отчаянно он визжал.  Но хуже всего было искаженное мольбы. Очевидно, у Мидории не было лишней капли воды в теле, поэтому сухие рыдания, срывавшиеся с его губ, в конечном итоге смешивались с его вопросами, пока он не превратился в бескостную, дрожащую лужу: "Где Каччан?" Когда врачи скорой помощи попытались удержать его за воинственность, его причуда активизировалась. В ответ на то, что его сдерживание, он схватил одно из металлических ограждений каталки и раздавил его голой рукой. Все, кому не повезло оказаться в машине скорой помощи размером пять на восемь футов, внезапно стали намного более нервными.  Двадцатиминутная прогулка позже среди обломков, была потрачена на общение с героями, возглавляющими спасательные работы. Одним из них был хронически переутомленный герой подполья, который просто так случайно оказался классным руководителем мальчика.  Им пришлось подождать еще четыре минуты, прежде чем парень бросился в машину скорой помощи и начал ругать парня за его поведение. Бедный Мидория все еще был не в себе, но когда он попытался повредить другое ограждение, неряшливый парень использовал свою причуду, и внезапно парень заткнулся. Отсутствие криков и мольбы было абсолютным, и казалось, что каждый может услышать свой собственный пульс.  - Сенсей...?  Это была сломанное, приглушенное слово. Самый тихий шум, который Мидория издал за весь день.  - Да, проблемный ребенок, это я. Тебе нужно прекратить использовать свою причуду, и попытки сбежать. Если ты это сделаешь, то не сможешь исцелиться, и это только продлит время поисков Бакуго. Так ты успокоишься?  И словно нити ребенка внезапно обрезали, потому что он плюхнулся на матрас и уставился остекленевшими глазами на своего учителя.  - Ты собираешься найти его, да?  - Отдыхай, проблемный ребенок. Тебе это понадобится.  Брови парня сошлись на переносице, явно недовольный ответом, но, тем не менее, он расслабился. Он отказался закрывать глаза - просто назло своему учителю - но позволил себя проверить. Его глаза нашли потолок, и ни разу не покидали его. Он позволил двигать себя, как куклу, его тело было податливым и безразличным. Он не отвечал ни на какие вопросы, если их не задавал его учитель.  Команда по уборке мусора чувствовала, что они увидели что-то слишком личное к тому времени, когда двери скорой помощи закрылись и Мидорию Изуку увезли. Они обменялись взглядами между собой, одинаково не решаясь бросить вызов разрушению. Потому что этот парень Мидория, как бы ему ни повезло, был  аномалией. В подобных ситуациях выжившие всегда были редкостью. Те другие мальчики были все равно что мертвы.  Новости в тот вечер были украшены роликами с мальчиком, окутанным светом. По щекам текли слезы, сияли улыбки, и один звуковой фрагмент звучал снова и снова.  - Нет. Ты не можешь просто сказать что-то подобное, а затем перевернуться и умереть!  Его героический дух был показан на каждом телевидении, его выздоровление стало одной из самых популярных тем в стране. Папарацци наводнили больницу, в которой он был зарегистрирован, и их пришлось сдерживать баррикадами. Каждый репортер хотел услышать официальную версию от мальчика, которого вытащили из пепла, истекающего кровью, истеричного и храброго. Они хотели извлечь выгоду из парня, который пробрался через две мили обломков со сломанной ногой и пробитым легким — они думали, что мир заслуживает того, чтобы услышать, что сказал этот герой.  Он отказывался от каждого интервью и разрешал только нескольким посетителям, которых он сам проверял. Достаточно сказать, что ни один представитель СМИ даже ногой не ступил в больницу. Даже после того, как список посетителей просочился. (Пытаясь подтолкнуть парня к каким-либо комментариям, в новостях не так тонко упоминалось, что его мать  — и единственный член семьи - отсутствовала в этом списке. Она не пришла навестить.)  Прошло целых двадцать четыре часа, прежде чем произошли какие-либо новые события.  На четвертую ночь, через семьдесят шесть часов после первоначального взрыва, два тела были доставлены по воздуху из эпицентра взрыва. Некоторые из наиболее предприимчивых фотографов не побоялись разрушений и пепла (незаконно) и смогли сделать несколько фотографий сцены.  Как только вы приближались достаточно близко к источнику взрыва, земля начинала спускаться в кратер. Все вокруг плавало в пепле, и  выглядело как мутная смесь белого, черного и серого. Одно тело было вытащено с края кратера, его кожа была настолько покрыта сажей, что идентифицировать личность было невозможно, в то время как другое было найдено только потому, что его неглубокое дыхание выбрасывало пепел в воздух. Второй ребенок застонал после прикосновения, но больше ничего. Первый вертолет увез его с рекордной скоростью, в то время как ребенка у края кратера пришлось выкапывать из пепла. Потребовалось еще десять минут, чтобы освободить его, оценить его состояние, и вертолет забрал его.  Тот факт, что у обоих найденных ими людей был не только пульс, но и дыхание, был чудом.  Они были доставлены в ту же больницу, что и Мидория, но официального заявления об их состоянии или личности не было.  Мир ждал, затаив дыхание, еще два дня, пока информация не просочилась наружу.  Ожидалось, что Мидория Изуку полностью выздоровеет, но он отказался от лечения, усиленного причудами.  Киришима Эйдзиро был в сознании, но невероятно слаб. Его травмы были намного серьезнее, чем у Мидории, но при достаточной физической терапии и уходе он встанет на ноги к концу месяца. Если бы не его причуда, он, вероятно, был бы не более чем сажей, которой был покрыт. Он стал неуязвимым, как только услышал крик Бакуго, и смог выдержать взрыв. Все его травмы были внутренними — ушибы были практически у каждого органа, включая мозг, и у него было довольно много переломов костей. Его кожа, верная своему названию, не порвалась, но сам удар, чуть не убил его.  Бакуго Кацуки был найден живым, несмотря ни на что. В настоящее время он находился в коме, из которой его врачи не были уверены, что он когда-нибудь очнется. Каждый дюйм его кожи был покрыт такими сильными ожогами, что казалось, будто кожа на спине расплавилась. Значительные куски мышц были разорваны, а также большинство суставов в его теле были вывихнуты. Ни один медицинский работник не мог понять, как он не умер от обезвоживания или потери крови — черт возьми, даже от травмы головы. По общему мнению, он должен был быть мертв. Но он не был. Там была машина, помогающая ему дышать, и в его животе была трубка, питающая его, но его сердце продолжало биться.  На седьмой день семья Бакуго (плюс Мидория Инко) были замечены входящими в больницу. До одиннадцатого дня не выходил ни один.  Каждый экран повсюду - это безостановочный марафон видео Бакуго и Киришимы. Вместо обезумевшего зверя, которого они изначально пытались продать, они, наконец, показали ребенка, стоящего за взрывом. Они показали мальчика, который почти умолял умереть в одиночестве, чтобы другие могли жить. Они показали несокрушимый дух рыжей даже перед лицом неминуемой смерти.  Класс 1-A, как бы он ни старался вести себя так, как будто ничего не произошло, эффектно провалился. Независимо от того, сколько раз школа пыталась удержать их в кампусе и сопровождать при посещении больницы, ученики продолжали находить все более изобретательные способы избежать обнаружения. Что и привело всех к их нынешней ситуации. Класс был набит в отдельную комнату ожидания, так как все по очереди посещали Мидорию и Киришиму. Айзава убедил Проблемных Родителей пойти домой, принять душ и съесть что-нибудь не из больничного торгового автомата, и теперь сидел на страже над детьми. Несмотря на то, насколько мрачными были большинство залов ожидания, ученики 1-А были в довольно хорошем настроении. Мидорию наконец-то заставили принять исцеление причудой, и вечером его выпишут, а аппарат искусственной вентиляции легких Бакуго был удален. Врачи недвусмысленно сказали, что Бакуго может проснуться в любой момент или никогда больше. Они сказали, что все зависит от него (что было чушью, но никто не хотел это озвучивать).  Его кожа, благодаря влиянию матери на его причуду, была в значительной степени исцелена. Его спина все еще была в ужасном состоянии, но, по крайней мере, больше не выглядело так, будто он попал не на тот конец паяльной лампы. «Он больше не был похож на Даби» -  написал Серо сообщение в групповой чат после посещения. «Так что со дня на день он снова будет получать письма от поклонников».  Было около девяти вечера, когда Айзава начал собирать всех своих учеников. Хотя комната ожидания, в которой они находились, технически была открыта всю ночь, у него вошло в привычку возвращать детей в общежитие к десяти. Однако, он недосчитался двух детей, Мидории и Тодороки.  Вышеупомянутые дети шли по одному из самых тихих коридоров на этаже, санитары махали им, когда они проходили мимо. Мидорию везли в инвалидном кресле — согласно правилам, его нужно перевозить в инвалидном кресле, пока он не покинет территорию больницы, — в то время как Шото толкал его. Ни один из мальчиков не произнес ни слова, но молчание было достаточно дружелюбным. Они быстро добрались до комнаты Кацуки и с легкостью расположились рядом с его кроватью. Шото уже несколько дней отвозил Изуку в комнату Бакуго, так что он мог управлять коляской с мальчиком как профессионал. - Привет, Каччан, - тихо сказал Изуку. - Меня выписывают сегодня вечером. Но не волнуйся! Киришима все еще здесь. Он пробудет здесь еще как минимум пару дней, так что ты не будешь один. Он все еще на расстоянии крика. Беседы, которые Изуку вел с Бакуго, пока он… спал, варьировались от героев до домашних заданий, и времени  когда ему станет лучше. Большую часть дня веснушчатый мальчик рассказывал блондину свои заметки, уделяя больше внимания английскому языку, чем математике (несмотря на то, что его оценка по математике была ниже средней), чтобы тот не отставал в классе. Сколько бы Изуку ни говорил, он не получал ответа, и его размышления в конце концов погрузились в тишину. Шото решил, что сейчас самое подходящее время сказать то, на что он набирался смелости. Он прочистил горло. - Бакуго, - он сделал паузу. Он чувствовал себя глупо, разговаривая с коматозным мальчиком, но он старался подражать Изуку как можно больше. - Я смотрел трансляцию. Я уверен, что ты сочтешь это нарушением конфиденциальности, но я думал, что ты был очень героичным. После нападения, когда стало очевидно, насколько малы твои шансы на выживание, я взял на себя смелость написать кое-что, готовясь к тому, что я считал твоей неизбежной смертью. Но ты меня удивил. Я был рад, что с тобой все в порядке. До сих пор рад. Изуку сидел неподвижно, его глаза были прикованы к спящему Бакуго. - И я все еще считаю, что ты должен это услышать. Думаю, ты это заслужил. "В меморандуме о втором самом упрямом мудаке, которого я когда-либо встречал, Бакуго Кацуки. Для тех, кто его не знал, он бы позаботился о том, чтобы вы узнали, делая это самым громким и грубым способом. Несмотря на то, что он был одним из самых невыносимых людей, которых я когда-либо встречал, он был одним из величайших героев, подающих надежды, которых когда-либо видел мир. Кто знал, что мы все будем оплакивать человека, который, и я цитирую фразу ваших друзей, "ежедневно делал смерть своей сукой". Я не говорю, что ты должен... — Так вот на что на самом деле похожа смерть, да? Вся комната погружается в тишину при звуке ленивого скрипа Бакуго. Его глаза все еще закрыты, а голова склонена к потолку, что заставило Шото и Изуку обменяться взглядами, полными замешательства. Без слов им обоим пришла в голову одна и та же мысль. Могу поклясться, что Бакуго заговорил.  - Надеялся, что избегу этого дерьма, взорвав Японию. С этого момента больница не получает ни минуты тишины от рыданий Изуку, медсестер, проводящих тесты, и лекций Бакуго Мицуки. Три дня спустя небольшая новостная станция Time отправила видео. Фильм был полон ненормативной лексики и изрядной доли слез, но он ясно показал трех чудо-детей. Киришима Эйдзиро, чья больничная койка была рядом с Бакуго Кацуки, которого он наполовину задушил. Он плакал, продолжая говорить о мужественности или о чем-то еще, в то время как Бакуго отчаянно пытался разжать его пальцы, чтобы освободить. Хмурый взгляд Бакуго разделился между Мидорией и тем, кто снимал видео. Зеленый ребенок волновался, его рот двигался быстрее, чем большинство ушей способны уловить звук. Он отчаянно махал оператору, пытаясь помешать ему вести запись. Креативные и чрезвычайно красочные угрозы, прозвучавшие в комнате, заставили репортеров в равной степени смеяться и морщиться. В целом, это рисовало обнадеживающую картину для будущих героев. Месяц спустя Ред Риот, Граунд Зиро и Деку вышли на улицы и прошли стажировку на втором курсе, и публика почувствовала себя в большей безопасности. (Выздоровление Кацуки далеко не линейно, но он учится справляться со своими проблемами. Окруженный взрывами каждую секунду дня, он вроде как должен это делать. До сих пор бывают ночи, когда он просыпается и чувствует, что ему слишком жарко, только для того, чтобы его мышцы сжимались от страха. Есть фантомные боли будто его кожа срослась с бетоном, или что он проснулся, задыхаясь от черного воздуха. Он услышит, как Киришима кричит о помощи во все проглятые легкие и паникует, пока наконец не выбьет его дверь, чтобы доказать, что он все еще жив. Закаленная форма Киришимы, вместо обычного каменного рисунка, теперь имеет гладкую переднюю часть с острыми лезвиями, выступающими сзади. Ему также пришлось отрастить волосы, потому что большая их часть была опалена. У Кацуки тоже. Его спина, в отличие от всего остального, сшита рубцовой тканью. Он розовый, бугристый и почти онемел, но у него все еще есть полный диапазон движений. Мидория получает пощечину за то, что был тупицей, как всегда, но UA не ругают его так сильно, как могли бы, поскольку у него хватило ума уйти. СМИ даже прониклись симпатией к Граунд Зиро после того, как Mitsaru Fashion выпустила коллекцию одежды на весь сезон в его честь. Эйджиро и Кацуки становятся неразлучны, Бакуго и Мидория ссорятся чуть меньше, а Шото имеет особую честь вывести Кацуки из комы, так что в конце концов все заканчивается хорошо.)