My Great Weakness.

Харви Спектер конченый атеист. Бог не вписывается в промежуток между пуговицами на его пиджаке, бога нет в запонках от Тиффани, в стрелках на брюках от Тома Форда, в прическе за сто долларов. Бога нет в нем самом, потому что Харви Спектер основал свою религию, Харви Спектер сам стал новым Иисусом. И когда очередная девочка льнет к нему, царапает спину и выталкивает короткое, горячее, пошлое "Господи" между губ, Харви принимает это на свой счет. Он шепчет ей на ухо: "Да", целует в шею, слизывает помаду с губ; это означает "Бог услышал твои молитвы". После он выходит на лоджию, смотрит вниз, и почти видит облака под ногами. На следующее утро он готов выслушивать тысячи просьб от страждущих. На нем сияющие доспехи от Бриони, туфли от Гальяно, часы из последней коллекции Брегет; Харви Спектер безупречен. Ты можешь ему помолиться, девочка, и если ты будешь сильно стараться, Харви запомнит твое имя. Когда Харви брал Росса на работу, он чувствовал себя превосходно. Он любит нарушать правила – и он нарушает их. Он любит брать от жизни лучшее – и он берет. Майк принес ему возможность сделать все это – смотри, я лучшее, что ты можешь найти на этой гребаной планете, и я не окончил Гарварда. Ты можешь взять меня на работу, и нарушить устав Пирсон & Хардман, а можешь работать с среднестатистическим гарвардским червяком. Что ты выберешь – меня или правила? И Харви Спектер знал, как будет лучше. А потом господу богу стало больно; через три месяца он стал сомневаться, что всегда прав в своих решениях. Майку Россу двадцать три, и Харви, оставаясь наедине с собой только и думает о том, как ему теперь жить с желанием видеть мальчика у себя на коленях, шептать ему: «Мой хороший» и «Ты все делаешь правильно». В день, когда Доминик Бэроун говорит что-то вроде: «Харви, он еще мальчик, ты хочешь украсть его душу до совершеннолетия?», Спектер вновь чувствует себя великим. Потому что он действительно может сделать это. Если бы он хотел все разрушить, он бы сделал то, что хочет. И это так просто и так глупо, словно кража у самого себя. Харви не может сделать ему больно, потому что сильнее всего это ударит по нему самому. Он не может после двух-трех косяков или стаканов виски сказать: «Майк Росс, последние три месяца я думаю только о тебе», «Майк Росс, я хочу тебя трахнуть, поэтому сними свою чертов узкий галстук и иди сюда». Он не может закрыть дверь в архиве, неслышно подойти и поцеловать его в шею. Даже погладить по волосам. Только коснуться плеча – не слишком часто, не слишком надолго. Харви Спектер чувствует в себе брешь, в которую заливается пенная соленая вода и заставляет его задыхаться в собственных чувствах. Бог устал быть неуязвимым. Оказывается, иметь слабости – это очень больно. Когда Майк Росс возвращается в свой закуток в третьем часу ночи, он кидает пиджак за двести долларов на спинку своего стула, стаскивает галстук, и, садясь, выдает на одном дыхании короткое, горячее, пошлое: "мудак". Это так приятно, и ложится на язык сладко, как кусок шоколадного торта, пропитанный ликером, и шипит на языке как кока-кола. Майк чувствует себя таким уязвимым рядом с ним. Связанным по рукам и ногам, обездвиженным, беспомощным, растерянным. Харви, я не знаю, как подать заявку. Харви, я не знаю, как составить патент, спасибо, что не даешь Рэйчел помочь мне. "Золотой мальчик", "протеже Харви". Черт побери, Майк ждет-не дождется вопроса, отсасывает ли он ему по ночам в офисе, покупает ли ему гель для волос и стирает ли его божественные рубашки. Не то чтобы у него был выбор, если бы Харви сказал ему сделать что-нибудь из этого. Майк откидывается на стуле. «Брось курить травку», «забудь Тревора», «купи новые костюмы», «разберись с документами», «перестань думать об этом», «заткнись». Он закрывает глаза. Дерьмо случается, и иногда Харви бывает ужасным придурком, но выполнять его приказы – примерно как слушаться навигатора в автомобиле. Все правильно, ты делаешь все правильно, просто слушай, что говорит тебе этот кусок пластика мертвым женским голосом. Если бы в навигаторы записывался голос Харви Спектера, 70% женщин не доезжали бы до места. Майк ухмыляется. Он бы тоже не доезжал; у него дрожали бы колени, мокла и липла к позвоночнику рубашка, потели ладони. Он останавливался бы на обочине, чтобы, не справившись со жгучим стыдом и похотью, подрочить, пока Харви повторяет ему автоматическим голосом «Через сто метров поверните направо». Он поднимается, чтобы открыть окно и дать себе немного времени отдохнуть. Пять секунд до окна, минута, чтобы дышать грязным, душным, несвежим воздухом Нью-Йорка, думая, как славно сейчас на побережье тому, кто курит там травку и смотрит на небо с какой-нибудь девочкой вроде Рэйчел. Немного хуже Рэйчел, потому что она никогда не возьмет в рот косяк. Пять секунд, чтобы подумать о том, как долго можно лететь отсюда. Те же пять секунд? Чисто исследовательский интерес. Майк ложится грудью на подоконник и высовывает голову наружу. Нью-Йорк под ним корчится в своем еженощном бессонном экстазе, «Хэй, Майк Росс, - говорит он, - у меня есть тысячи возможностей, а что есть у тебя?». «Куча работы, - думает Майк, - только куча работы».