Не вижу зла, не слышу зла, о зле не говорю

      Жизнь циклична, — рассеянно думает Леголас, разглаживая складки на похоронном одеяние.       Вчера умер кто-то важный, кто-то невероятно важный, чье имя отдается тянущей болью на сердце и так ветрено легко стирается из памяти. Леголас научился забывать — благо, времени для того достаточно было, — и научился скорбеть правильно — правильно, согласно сотне правил придворного этикета, соразмерно весу венца кронпринца, достаточно сдержано, пристойно и скупо.       Он умеет держать лицо, и умеет в меру горько улыбаться, умеет говорить правильные слова в правильные моменты. Леголас умеет теперь ни скорбеть, ни горевать вовсе, не впадая, как когда-то ужасающе давно из отчаянной ярости в душащий в истерике страх. Дорогие сердцу создания имеют отвратительную привычку умирать чересчур часто, чтобы он не успел привыкнуть.       С тихим вздохом Леголас берет наконец в руки и до дурноты знакомый венец, уместный в этот час, отчего-то с мгновение растерянно глядит на чернильно-черный камень и колючее серебряное плетение нитей терновника, словно не зная, что должен с ним делать. На самом-то деле он, с каждым годом все меньше понимает, что должен делать в этой жизни.       Клетка мироздания привычно скрипит, того и грозя рассыпаться, разлететься горчичной зеленью поденок прахом. Его мир заключен в десятке серебряных венцов, безнадежно изуродованных кровью одеждах, терпком аромате неспелой ежевики и мраморных улыбках древних статуй из-под седых вуалей.       Леголас чувствует, как мир этот щетинится, царапает колючками дикой малины кожу, и давит, давит на него, заставляя опуститься на колени голову склоняя в обреченном смирении — обстоятельства и случайности всегда будут выше его хрустящих страницами надежд и туманно-воздушных замков ожиданий.       Леголас любит жизнь и любит жить — он знает, ощущает каждой пыльной песчинкой своего существа, он держится лишь этими мыслями. Ему нравится жизнь, не черная и не белая — извечно переменчиво серая, с грязными темными разводами и ржавыми морщинами. Жизнь ведь красива, — Леголасу нравится думать именно так, часами напролет наблюдая за тем, как умирает солнце, сгнивая в черных кронах деревьев далеко на западе, как возрождается в розовой жаровне на востоке, сияя белоснежной вышивкой на белоснежных одеждах.       Жизнь сложна, запутана и непонятная, в противовес смерти — больно простой, четкой и разнящейся лишь в своих приходах. Леголас не боится смерти, знакомый с нею чересчур хорошо, теряется в лесных чащах жизни, и ненавидит похороны.       Ступени гулко вторят его быстрым шагам, и Леголас судорожно теребит застежку плаща, по старой привычке стараясь оттянуть то мгновение, когда ему придется присоединиться к траурной процессии.       Шелестят черные одежды, — Леголас рассеянно думает, что кровь, в свете полной луны, мерцает все тем же больным оттенком, — он не слышит слов плача, не видит расплывающихся, погрязших в липких лапах сумерек лиц, не чувствует ровным счетом ничего, кроме зудящей болью рваной царапины на руке и холодящего внутренности восхищения, почти ставшего его собственной традицией, от одного-единственного неосторожного взгляда на прямую отцовскую спину и высокую, ветвистую корону — с черными каплями ежевики в угоду одного из сотен тысяч обычаев.       Черноты много; Леголас захлебывается в ней, барахтается, но тщетно — знает, что до рассвета еще чересчур много миль пути, вверх по винтовым лестницам трав, деревьев и болот.       Звенит тетивой тишина. Леголас в рассеянности оглядывается, обнаруживая, что вновь очутился в лживом одиночестве. Он кожей ощущает сотню колючих, пристальных взглядов, но это давно уж не играет роли.       С сиплым вздохом, — грудь противно ноет при каждом вдохе из-за недавнего неудачного падения на камни, — он взором окидывает свежий могильный курган, с отрешенным любопытством мгновение наблюдает за дождевым червем, зарывающемся в черную, серую землю, останавливается на старом камне, обросшим мхом и сетью морщин.       В жизни чересчур многое имеет свойство повторяться, — думает с горечью. Это не первые похороны, на которых ему не везет присутствовать, и едва ли последние. Злости нет, как нет ненависти и отчаяния, лишь щемящая боль и тоскливое смирение.       На языке солью отзывается имя, наконец вынырнувшее из глубин памяти: «Тирон». Леголас кусает губу, думая, что лучше бы не вспоминал вовсе и отсчитывая секунды до зари. Солнце, как он успел заметить, делает смерть немного ненастоящей.