ᅠ
1 августа 2021 г., 14:35
Артёма трясёт, сам не знает, от холода или больше всё-таки от нервов, но на всякий случай сильнее кутается в куртку, натягивая её рукава до самых кончиков пальцев. Не хватало ещё заболеть перед рестартом чемпионата, он и так получает за то, что пропускает два дня тренировок, сорвавшись в ёбанные Хельсинки. Да и отпустили его сюда только потому, что Финляндия — это не Япония, тут не пару суток, а всего пару часов в самолёте и уже на месте. Ещё и повезло, что тренер всё-таки мужик адекватный и понимает, что от присутствующего на тренировках Артёма будет пользы ещё меньше, чем от отсутствующего.
Его трясёт. Наверное, всё-таки не от холода.
Артём никогда не был сильно верующим, да он крестится каждый раз перед началом матча, но это такая же привычка, как орать «Бамос!» после забитого гола, смысл от неё избавляться, если она никому не мешает? Но сейчас, глядя вниз на кружащую по ледовой арене фигуру, он пытается воззвать к каким угодно высшим силам и вспомнить хотя бы одну из молитв, которые когда-то давно бабушка учила с маленьким Тёмочкой, и приходит к неутешительным выводам, что даже в «Отче наш» после слов «иже еси на небеси» у него в памяти белый лист.
Неожиданно шум вокруг: аплодисменты, приветственные выкрики, радостное улюлюканье — всё исчезает, словно кто-то захлопнул дверь в звукоизоляционную комнату, и осталось лишь дыхание многотысячной толпы и звук лезвий коньков по льду, пока и он не затихает, а фигура, облачённая в чёрные брюки и такую же чёрную, но завораживающе переливающуюся кофту, замирает посреди катка, обхватив себя руками, закрыв глаза и опустив голову.
Артём глубоко вдыхает, когда по арене проносятся первые аккорды переливчатой мелодии.
свою жертву своего нового приятеля за руку и жмёт её, в надежде, что и тот представится, но, кажется, он слишком много хочет.
— Я знаю, что ты Артём, — неожиданно говорит всё ещё незнакомец, удивляя Дзюбу, потому что он был уверен, что вряд ли кто-то из присутствующих настолько близко знаком с российским чемпионатом, чтобы знать его, не всегда попадающего в основу Спартака, — Я здесь по очень важному делу. Пойди и подоставай кого-нибудь другого, если из-за того, что тебе скучно, я пропущу, когда этот хрен, — он кивает головой в какого-то высокого мужика, стоящего к ним спиной и ведущего беседы с группкой людей, при этом энергично жестикулируя, — начешется языками, то новую программу мне будешь ставить ты, и я в душе не ебу, как ты собираешься это делать.
Артём ослеплён, поражён, ранен в самое сердце и капает слюной на начищенные до блеска ботинки своего собеседника. Он тоже в душе не ебёт, о какой программе тот распаляется, но Артём в данный момент готов на всё, например, оценивающе осмотреть неожиданную причину тесноты его брюк с ног, довольно длинных и неплохо накачанных, до округлых бёдер, узкой талии, широких плеч и, наконец, снова подняться к глазам, в которых тоже, Артём готов поклясться, мелькнул заинтересованный огонёк.
Он как раз открывает рот, чтобы пустить в ход одну из глупых пикаперских фразочек, от которой обычно тут же растапливается весь лёд, а цель пикапа считает его, может, и идиотом, но очаровательным и забавным идиотом, только его планы рушатся, как карточный домик, когда на плечо опускается рука, а в нос ударяет знакомым, сладковатым запахом парфюма. Нора. Артём поворачивает к ней голову и видит этот взгляд, который просто кричит о том, что артёмов новый знакомый очень легко сейчас может занять место самого Артёма, но лично для него куда предпочтительнее было бы если бы новый знакомый занял место Норы.
— Здравствуйте, Игорь, — нараспев, произносит она, опираясь на плечо Артёма и обворожительно улыбаясь, — Меня зовут Элеонора, очень-очень большая поклонница.
Мужчина, Игорь, улыбается ей, натянуто и через силу, Артём внутренне ликует, а потом вспоминает, что ему не досталось даже такой улыбки, да и заинтересованный огонёк, наверняка, привиделся, и внутри всё неприятно ухает вниз.
— Спасибо большое, но, честно, я уже сказал Вашему другу, что я здесь по делу, и мне не хотелось бы пропустить тот момент, как…
— Вон тот хрен договорит, — вставляет свою ремарку Артём, желая напомнить о своём существовании, и тут же прикусывает язык, когда Игорь стреляет в него уничтожающим взглядом, а кончики его ушей становятся алыми от смущения.
— О, Владимир Петрович? Не нужно ждать, я сейчас его приведу, — радостно сообщает Нора и тут же, не дожидаясь ответа, направляется в сторону того самого Хрена Петровича. Игорь всё ещё прожигает в Артёме дыру.
— Что? Ты сам так его назвал, — оправдывается Дзюба. Нора порушила все его планы, мало того, что явилась до того, как Артём успел сразить жертву Игоря пикаперской фразой, так теперь приведёт ему этого мужика и всё, Артём нахер никому из них не сдастся.
— Я не хотел, я просто злился, — бормочет он, пряча взгляд.
— Ну сейчас ты ведь уже не злишься?
— Сейчас я думаю, что ненавижу тебя.
— Говорят, что ненависть — очень страстное чувство, — говорит Артём и тут же внутренне ликует, не совсем тот глупый подкат, на который он рассчитывал изначально, но тоже ничего, если судить по дёргающимся уголкам рта Игоря, пытающегося сдержать улыбку.
— Ты всегда такой идиот? — спрашивает он с пробивающимися в голосе смешками, но Артёму снова не дают ответить, Нора привела Владимира Хреновича, который тут же захватил всё внимание Игоря и, подхватив под локоть, увёл Игорёчка, дорого его мальчика подальше от разочарованного Артёма.
— Не пялься, — раздаётся в ухе голос Норы, и он с трудом, но всё-таки отводит взгляд от ровной спины и не только спины, а и части ниже неё, и ног, и… хорошо, Артём пялится, но Игорь в смокинге слишком хорош, не то, чтобы он видел его без смокинга, хотя с удовольствием бы взглянул.
— Я не пялюсь, — бурчит Артём в ответ, — Я просто смотрю. Кто он? — Нора делает огромные глаза и смотрит на него так, словно он задал очень глупый вопрос, — Что?
— Ты идиот? Ты где был полтора года назад? Это же Игорь Акинфеев, — Артём всё ещё с непониманием смотрит на неё, да сочетание фамилии и имени кажутся смутно знакомыми, но соединить между собой все туманные мысли не выходит, — Артём, честное слово, ты как будто дальше своего футбола ничего не видишь. Он фигурист, выиграл Олимпийские игры, установил какие-то там рекорды. Из всех утюгов вещали, что наши собрали всё золото в фигурном катании.
Артём снова переводит взгляд на Игоря Акинфеева и вау. Он сам вообще-то не большой фанат фигурного катания и знает и понимает в нём ровным счётом ничего, да и не следит в целом, помимо футбола, его куда больше привлекает теннис и баскетбол, из зимних видов спорта хоккей и биатлон, а фигурное катание… ну, любой спорт — это тяжёлый труд, как человек, варящийся во всём этом котле, он прекрасно это понимает, но фигурка всегда проходила мимо него. А сейчас Артём почему-то жалеет, и рука тянется в карман за телефоном, чтобы вбить имя Игоря в строку поиска на Ютубе, и становится неловко из-за того, что олимпийский чемпион знает его, уж точно не главную звезду московского Спартака, а Артём его нет.
Он настолько погружается в свои душевные терзания и рассматривание Игоря уже под новым углом, время от времени пересекаясь с ним взглядами, пока тот продолжает уламывать хрена поставить ему новую программу и разговаривать со всё новыми и новыми людьми, подходящими к нему, что пропускает мимо ушей всё, что говорит ему Нора, пока ей это не надоедает.
— О Боже, — вздыхает она и ударяет его кулаком в плечо, наконец, привлекая внимание Артёма, — Либо прекращай, либо уже иди и спаси его от этой толпы обожателей.
— Что? Нет, я ничего… я просто, я слушаю тебя, — оправдывается Дзюба, — Ты говорила про… эээ…
— Не пытайся, Артём. Последние полчаса ты занимался исключительно тем, что трахал его взглядом… а он тебя, — добавляет Нора после небольшой паузы, Артём снова стреляет взглядом в Игоря, и опять пересекается с ним глазами, — Поэтому, будьте так любезны, идите и потрахайтесь уже где-нибудь с меньшим количеством народа вокруг, — Артём колеблется, не зная, что сказать, ему действительно хочется подойти к Игорю и, если Нора права, уехать отсюда с ним, но а вдруг, она ошибается, и огонёк всё-таки привиделся? — Не беси меня, иди. Он опять смотрит.
Артём сглатывает, поворачивает голову, и Игорь тут же отводит взгляд, но даже издалека заметна крошечная улыбка, появляющаяся на его губах.
— Ты лучшая, — говорит Артём, целуя Нору в щёку.
— Я знаю, — хмыкнув, отвечает Нора вслед сорвавшемуся с места Артёму и двинувшемуся в сторону снова поглядывающего на него Игоря.
— Извините, украду вашего собеседника, — сообщает он толпе вокруг Игоря и, не дожидаясь их ответа, укладывает руку между лопаток Акинфеева и уводит его в сторону, — У тебя получилось уговорить хрена на программу? — интересуется Артём, когда они покидают пределы слышимости.
— Получилось, а ты об этом хотел поговорить?
— Нет, я… ммм, может, выпьем что-нибудь где-нибудь, ну… не здесь? — он планировал спросить это максимально уверенно и брутально, но как-то не вышло, зато вышло у Игоря, смерившего его взглядом с головы до ног и очень, очень горячо усмехнувшегося.
— А, может, сразу поедем ко мне?
— Блять, да.
***
Артём скучающим видом обводит разодетую публику Большого, снова прикладывается губами к бокалу шампанского и опирается спиной на стену. Нора, более подходящего имени для балерины, по мнению Артёма, и не найти, куда-то упорхала. Буквально. Он всё ещё не понимает, зачем она затащила его сюда, прекрасно ведь знает, что Артём предпочитает голливудские боевики и экшн-фильмы балету, пускай и в главном театре страны, но у Норы сегодня премьера, и Норе всенепременно захотелось разделить это торжественное событие со своим… кем? Они не встречаются, так пересекаются пару раз в месяц, чтобы удовлетворить свои основные потребности и всё: ему не нужны серьёзные отношения, в данный момент его куда больше заботит спортивная карьера, а у Норы, Артём подозревает, он не один такой, но это так же мало его волнует. Он снова обводит взглядом всех присутствующих, пока не останавливается на фигуре напротив, с таким же скучающим видом облокотившейся на противоположную стену. Артёму скучно, парню напротив скучно, пусть лучше им будет скучно вместе. Он отталкивается от своей стены, пересекает узкое помещение и прислоняется к стене рядом с незнакомцем, вблизи оказавшимся вполне себе прекрасным. — Привет, — говорит Артём, изучая каждый миллиметр чужого лица взглядом, особенно его привлекают острые скулы и розовые губы, которые мужчина мгновения назад облизнул, и теперь они влажно и очень даже маняще поблёскивают в свете люстр. — Привет, конечно, — отвечает он, поворачивая голову к давящему счастливую лыбу Артёму и позволяя оценить глубину янтарно-карих глаз, — Но я немножко занят. — Не правда, я видел, что ты только что чуть не умер от скуки, поэтому решил прийти тебе на помощь, — Артём улыбается ещё шире, возможно, он немножко идиот и не немножко нарывается. — Послушай… — Артём, — подсказывает он, и хватает***
Артём усмехается своим мыслям, чувствуя, что бешено стучащее сердце понемногу успокаивается, а трясёт уже не так сильно, даже колени перестают дрожать, и его ближайшая соседка, какая-то азиатская девочка, перестаёт поглядывать на него каждые десять секунд. Вместо этого он сжимает низ своей куртки с такой силой, что немеют пальцы. Фигура на катке, тем временем, изящно взмахнув руками, разгоняется и взлетает ввысь, заставляя мелкие крупицы льда разлетаться в разные стороны, и, едва ли успев приземлиться, взмывает вверх вновь, и лишь когда он легко, словно гравитация для него дело десятое, приземляется на правую ногу, а арена взрывается аплодисментами, Артём выдыхает, не заметив, как в порыве чувств, дёрнул за куртку, заставляя молнию разойтись. Кажется, азиатская девочка снова косится на него, но ему сейчас страшно оторвать взгляд от ледовой арены, чтобы убедиться в этом. Он всё ещё ни черта не смыслит в прыжках и компонентах, как бы не пытался, сколько бы объяснений не выслушал, сколько бы обучающих видео не посмотрел, поэтому всегда ориентируется на небольшой прямоугольник в левой стороне экрана, но в реальности такая подсказка отсутствует, поэтому ничего не остаётся, как закусить от волнения губу и покорно ждать: сначала конца проката, а затем результатов.***
Тогда Артёму всё ещё не нужны были серьёзные отношения. Игорю, по его же словам, тоже. Вот только сексом на одну ночь у них ничего не закончилось. То ли жажду не утолили, то ли ещё что, но пару дней спустя после встречи в театре, Артём снова оказывается сначала на пороге игоревой квартиры, а затем и в его постели. А затем снова. И снова. Спустя где-то полгода таких встреч, которые даже не всегда заканчивались сексом, отрицать очевидное не было смысла, оба оказываются втянуты в то, от чего так долго открещивались — Артём начинает познавать все прелести отношений с олимпийским чемпионом по фигурному катанию. Первое время в кровь стёртые ноги Игоря вгоняли его в такую дикую панику, что он готов был звонить и писать всем знакомым врачам, пока Игорь откровенно развлекался, глядя на его метания, но теперь Артём привык, спорт такой, он, когда разбивает новые бутсы, выглядит не лучше. Он вообще как-то слишком трепетно начинает относиться ко всему, связанному с травмами, да так, что трясётся над всеми синяками и ссадинами на чужом теле, хотя у самого такие же, после особенно контактных матчей или напряжённых тренировок. Ещё Артём, для человека, так долго открещивающегося от серьёзных отношений с кем-либо, со временем начинает ненавидеть несовпадения их графиков: бывают дни, когда они, при условии, что ночуют вместе, могут встать примерно в одно время, найти его, это самое время, даже на бесцельное валяние в постели и совместный завтрак, а потом разъезжаются в разные концы Москвы, каждый на свою тренировочную базу, а бывают дни, когда Артём в нечастый выходной Игоря где-нибудь в Питере, Ростове, Казани, где угодно, но не в Москве, но с Игорем ещё хуже, в дни, когда Артём свободен как ветер, Игорь может оказаться в ёбанной Франции, Канаде или вообще в Японии. Это сложно, а ещё пугает до чёртиков, когда Артём понимает, что готов ждать его хоть из самого Китая, потому что без него совсем хуёво. В попытках постигнуть все тонкости фигурного катания, потому что Игорь разбирается в футболе не хуже него самого и болеет за ЦСКА, из всех, блять, возможных команд, Артём начинает время от времени заглядывать на каток, где тренируется Игорь, обязательно с большим стаканчиком капучино, потому Игорь без него с трудом функционирует, за что получает нагоняи от тренера Акинфеева, потому что он ей, видите ли, сбивает весь процесс, и неважно, что Артём тише воды, ниже травы сидит в самом дальнем углу и не светит, пока у Игоря не наступает перерыв. Сказать, что Артём побаивается эту женщину — не сказать ничего, но Игорь снова лишь смеётся над ним и говорит не обращать внимания, Ирина Сергеевна просто так шутит. И, конечно, нет поводов не верить ему, потому что Игорь тренируется у неё больше десяти лет, она ему как мать родная, но поделать с собой Артём ничего не может. На каждое её «Опять ты», он отвечает неловким бормотанием о том, что пришёл навестить хорошего друга. И что удивительно, практически все на катке верят, что так и есть, что помимо дружбы их ничего не связывает, возможно, это и к лучшему, всё-таки не стоит забывать, где они живут, и если Игорю с этим проще, потому что, по крайней мере в элите фигурного катания, где и вертится Акинфеев, к таким отношениям относятся спокойно, того же самого об Артёме уже не скажешь, ему приходится осторожничать и выкручиваться, когда кто-то начинает интересоваться, с каких это пор он стал фанатом фигурки? Хорошо ещё, что редких журналистов, прознавших, что он пару раз в месяц заглядывает на каток, где тренируется один небезызвестный всем олимпийский чемпион, вполне устраивает ответ о том, что Дзюба, как спортсмен, старается следить за всеми видами спорта и поддерживать коллег, ну а от особенно настойчивых всегда можно отбрехаться искусной ложью, если уж совсем достанут, то и послать нахуй. Но, к сожалению, россказням Артёма про друзей не верит Ирина Сергеевна, она понимает всё практически тут же, когда он восхищёнными глазами смотрит на плавно скользящего по льду Игоря, не осуждает, не угрожает, говорит только: — Да, солнце моё, серьёзно ты попал, — и хлопает по одной из рук, которыми Артём вцепился в бортик катка. Но лучше общение со всё ещё пугающей его Ириной Сергеевной, чем родители Игоря. Дзюба уверен, что все нормальные люди знакомятся с родителями своей второй половины явно не открывая им дверь, только вывалившись из душа и нормально не вытеревшись. Потому что Артём поступил именно так, будучи уверенным, что это вернулся Игорь, выскочивший в магазин за молоком. Им ещё повезло, что Артём обмотался полотенцем во всех стратегически важных местах, а ведь мог и не париться по этому поводу, чего Игорь там, собственно, не видел. К счастью, они оказались людьми понимающими, не орали, не возмущались, не скандалили, наоборот, долго смеялись над двумя взрослыми лбами, которые то краснели, то бледнели и ни в какую не приближались друг к другу ближе, чем на пару метров всё время, пока те не уехали восвояси. Артём не уверен, что его родители поступили бы также, окажись они на их месте. Игорь относится к этому с пониманием и не требует с него знакомства с родителями, и хотя время от времени он шутит, что пора и ему посвататься, Дзюба уверен, что это последнее, чего хочет его так называемый «жених». Зато таскать бедного Артёма на встречи со своей семьёй он не устаёт, каждый раз веселясь с его несчастного лица, пока игоревы племянники используют его вместо шведской стенки. Артёма «Нет, мне не нужны серьёзные отношения» Дзюбу одомашнили за шесть с небольшим месяцев и последнее, что приходит на ум — это жаловаться.***
Артём не жалуется вот уже два с лишним года и не при каких обстоятельствах не собирается делать этого. Он склоняется чуть вперёд и впивается пальцами в свои колени с такой силой, что и сомневаться не стоит, на коже останутся его отпечатки в виде синяков, задерживает дыхание, когда Игорь чуть убыстряется, заходя на очередной прыжок, Артём всё ещё не уверен, но, кажется, это аксель, и громко выдыхает, когда Игорь плавно приземляется на правую ногу, так легко словно не весит и ни грамма. Игорю вот-вот двадцать восемь, его считают уже чуть ли не пенсионером и говорят, что пора дать дорогу молодым, но Артём видел этих молодых, да, он ни черта не смыслит в фигурном катании и слишком, слишком, предвзят, но куда им тягаться с Игорем? Неужели ни у кого из них нет глаз? Игорь же, когда он в очередной раз бурчит по этому поводу, лишь закатывает глаза, говорит, что Артёму нужно поменьше читать комментарии на глупых спортивных сайтах и торчать на форумах о фигурном катании и смеётся, что ему, Игорю, просто повезло, что он не женщина, в женском фигурном слишком бешеная конкуренция, там уже и в восемнадцать можно завершать карьеру, ведь пятнадцатилетние девчонки могут перепрыгать по сложности и его, и многих других. «Не таких хороших спортсменов, как Игорь», про себя добавляет Артём каждый раз, как у них заходит об этом тема. Артём ведёт плечами в попытке отмахнуться от дурацких мыслей о том, что он готов найти каждого, кто пишет подобное и вдолбить им в головы, что Игорь Акинфеев — лучший фигурист планеты, был им, есть и будет ещё очень долго, снова сосредотачиваясь на арене внизу, где лучший фигурист планеты вновь взлетает надо льдом теперь с поднятыми над головой руками, которые, приземлившись, он прижимает к груди в районе сердца.***
Настроение и так на нуле из-за обидного поражения, и он нарочно игнорирует все спортивные новостные ленты, предпочитая тупо пялиться в окно автобуса, везущего команду до аэропорта, а в самолёте просто продремать все два часа полёта. Последний раз, он доставал телефон ещё до игры, чтобы написать Игорю и спросить, как у того дела, ответ со скриншотом результатов и информацией о первом месте на Ростелекоме, его вполне устроил, Артём отправил сообщение о том, что Игорь лучший и десяток сердечек, а затем заблокировал айфон и не трогал его с тех пор. Завтра у него послематчевый выходной, который он планирует провести в Мегаспорте, пуская слюни на Игоря, катающего показательную, и даже не вспоминать про сегодняшнюю игру. Именно поэтому Артём узнаёт обо всём последним, когда заваливается в ночи домой и обнаруживает не пустую квартиру, а включённый телевизор на спортивном канале и завернувшегося в плед Игоря на диване в гостиной. Не то, чтобы ему не радостно видеть его дома, наоборот, сердце начинает бешено колотиться о рёбра от очередного напоминания, что теперь они не просто встречаются, а вот уже третий месяц, как живут вместе, но Игорь дома — это… странно, потому что во время соревнований, он никогда не ночует здесь, не желая ни на что отвлекаться. Но раз уж планы поменялись, не Артёму жаловаться, теперь он может не дожидаться завтрашнего вечера, а уже сейчас жалобной лужицей растечься под боком Игоря, чтобы переварить проигрыш и пожаловаться на жизнь. Он приближается к дивану, прижимается губами к взлохмаченной макушке и прикрывает глаза, вдыхая свежий, мятный аромат шампуня. — Привет, ты чего до… — Артём не договаривает, краем уха слыша короткое обсуждение результатов третьего этапа гран-при, поднимает глаза к телевизору, всё ещё упираясь щекой в мягкие, чуть вьющиеся после душа волосы, и так и замирает. Ему совершенно не нравится то, что он видит, проигранный матч уходит на дальний план и теперь волнует его в самую последнюю очередь, не первый такой и будут ещё, а вот видеть Игоря, людям со стороны могло бы показаться, что улыбка, застывшая на его губах искренняя, но за два с небольшим года Артём успел выучить его вдоль и поперёк и видит, насколько она натянутая, поднимающегося на пьедестал, опираясь на костыли, ему раньше никогда не приходилось. И если честно, хотелось бы, чтобы не пришлось никогда, но вот он, самый что ни на есть настоящий, склоняется, чтобы ему на шею надели медаль, сунули в руки подарочные часы и вручили букет. — Жаль, что вы проиграли, — как ни в чём не бывало говорит Игорь, смотря мимо обошедшего диван и усевшегося перед ним на пол, на колени Артёма. — Игорь… — Я смотрел… — Игорь… — …Видно было, что могли… — Игорь. — …Брать очки, и… — Игорь, мать твою! — повышает голос Артём, и это уже заставляет Игоря замолчать, прикусив губу, — Прекрати вести аналитику по моей игре, блять, — он протягивает руку к его ноге, всё ещё закутанной в плед, но останавливается на полпути, не зная можно ли коснуться и не причинить дискомфорт или, того хуже, боль. — А что мне ещё делать? — Ну для начала, рассказать мне, что с тобой, было бы неплохо, — язвительно отвечает Дзюба, словно без озвученной вслух просьбы непонятно, чего ему нужно от Игоря. — Утром на прокате упал с акселя, и опять повредил лодыжку, — Артём кивает, в послеолимпийском сезоне Игорь уже травмировал левую лодыжку, по его же словам, хорошо, что не правую, это всё-таки куда опаснее, при учёте, что при прыжках она куда важнее левой, являясь опорной. Травма была неприятная и пришлось пропустить сезон, но это было ещё до знакомства с Артёмом и воспринималось как что-то далёкое, теперь же он непосредственный свидетель, волна паники и нервов захлёстывает с головой. Сам он никогда сильно не травмировался, ну да, пару раз ему ломали нос, и поясница у него немного отбитая, но особого дискомфорта не доставляет, это всё-таки не кресты, ахилл или ещё какой-нибудь пиздец. Артём вздыхает, только собираясь спросить о последствиях, как до него, наконец, доходит смысл сказанных слов. — Что прости? Утром? — Игорь снова отводит взгляд, — То есть на тренировке? — он едва заметно кивает, и у Артёма глаза застилает пеленой, он вскакивает на ноги и начинает мерить гостиную огромными шагами, — Ты ебанутый, блять, Акинфеев? Ты точно лодыжку повредил? Не мозг? Ты с травмой, блять, катался? Ты… — Успокойся. — Я спокоен, — рычит Артём, взмахивая руками и чуть не задевая уродливую вазу, которую Игорь неизвестно откуда притащил и поставил на книжную полку в исключительно эстетических целях. — И не ори, башка болит. — Ммм, башка у него болит, очень странно, я думал, там пусто, — не унимается Дзюба, снова стреляя взглядом в вазу, очень хочется что-то разбить, и она в данный момент кандидат номер один. — Завали. Ебало, — выделяя каждое слово, цедит Игорь таким голосом, что Артём замирает в нерешительности посреди комнаты. Игорь снова пустым и нечитаемым взглядом смотрит в стену перед собой, — Я не могу не кататься, я скорее сдохну, чем брошу, — к концу фразы его голос срывается, и от него больно колет в груди. — Ну не с травмой же, Игорь, — вздыхает Артём и возвращается к дивану, усаживаясь рядом с вжавшимся в подлокотник Игорем. — Я не мог… зрителям это было нужно, они ведь пришли. Кто-то вообще приехал из других городов и стран, — Артём только открывает рот, чтобы сказать, что иногда Игорю не достаёт здорового эгоизма, как он продолжает, — И мне нужно. Не знаю… доказать себе что-то, потому что я чувствую, что сдал в прошлом сезоне, а следующий уже олимпийский. Мне это было нужно, Артём, понимаешь? Артём понимает, не одобряет, не поддерживает решение кататься с травмой, потому что оно идиотское, но понимает. Игорь — главная любовь, а футбол — первая, и без него, без них обоих, на самом деле, жизнь не имеет смысла, поэтому представить, о чём думал Игорь, выходя на лёд можно сказать на одной ноге, катаясь с, наверняка, адской болью, ему не сложно. Только вот… — Ты хуже себе не сделал? — спрашивает Артём, обхватывает ничуть не сопротивляющегося Игоря руками, притягивает к себе и снова утыкается носом ему в макушку. — Не знаю, посмотрим, — уставшим голосом отвечает он, обнимая его в ответ.***
Хуже Игорь не сделал, если месяц реабилитации и, в общей сложности, два месяца без льда, за которые он вытрепал все нервы и себе, и Артёму, и Ирине Сергеевне, и врачам, и каждому, кто совершал самую огромную ошибку в своей жизни и пытался либо посочувствовать, либо пожелать скорейшего выздоровления, либо просто сказать что-то, что стриггерило бы Игоря. В итоге, как только ему разрешают снова выйти на лёд, вытаскивать его оттуда приходится чуть ли не бульдозером. Игорь не жалеет ни себя, ни нервов своего тренера, ни Артёма, который пусть и понимает причины, по которым Акинфеев слетел с катушек, дорвавшись до коньков, но это совершенно не значит, что ему нравится видеть, как Игорь после тренировок морщится и пытается как можно незаметнее растереть ладонью вновь саднящую лодыжку, и он совсем не в восторге, когда уже после артёмовой собственной тренировки в телефоне обнаруживается сообщение: «Приезжай и забери своего благоверного, пока он себя не угробил». И Артём естественно срывается на другой конец Москвы, а потом всю дорогу до дома терпит уничтожающие взгляды с пассажирского сидения, потому что Игорь, конечно, идиот и не заботится о своём здоровье ни на грамм, но он не глупый, сложить два и два и догадаться, что это не очередной артёмов визит вежливости ему не составляет труда. И Артём, и Ирина Сергеевна прекрасно понимают, что тот не распсиховался только потому, что держит марку и не хочет терять лицо перед остальными фигуристами на катке, но прошипеть о том, что они чёртовы заговорщики, а лично Дзюба ёбанный предатель, возможности не упускает. Более-менее успокаивается Игорь лишь после того, как его неплохо так пропесочивает лечащий врач, очень доходчиво объяснив, что если «этот упёртый баран продолжит пахать в том же духе, то закончится всё для него чем-то похуже повреждения лодыжки» — слова Ирины Сергеевны, сам Артём при разборе полётов, естественно, не присутствовал, кто бы его пустил? Поэтому он не может сказать наверняка, что из этого правда, а что тренер добавила от себя, но, судя по сложному лицу Игоря, с которым он проводит не только весь оставшийся день, но и большую часть следующего, переваривая слова врача, то её авторства там было не так уж много. Только вот едва ли Артём и Ирина Сергеевна успевают выдохнуть, что, наконец, всё утряслось, как Игорь берёт и перекраивает свою произвольную программу, причём впервые в жизни сам ставит себе всю хореографию и элементы. — Хочу тебе кое-что показать, — с едва заметной улыбкой говорит он Артёму, плавно скользя назад от оперевшегося на бортик Дзюбы. Тогда Артём ещё не знал, что их якобы спонтанное свидание на пустом катке — было заранее спланировано специально для этого. Охранник пропускает их внутрь без проблем, несмотря на поздний уже час вечера, то ли Игорь договорился с ним ещё днём во время своей тренировки, то ли подействовал олимпийско-чемпионский авторитет, но факт оставался фактом, они оказываются внутри. Сначала Игорь, взяв Артёма за обе руки просто возит его по кругу, время от времени разгоняясь до таких скоростей, что мир вокруг больше напоминает размытое пятно, чем чёткие предметы, к которым он привык, затем пытается, к слову, не в первый уже раз обучить Артёма хоть каким-то элементарным вещам, поддающимся даже маленьким детям, только ступившим на лёд, но не Дзюбе — его максимум это неумелое катание спиной вперёд, если повезёт, то он даже сможет остановиться сам, а не приземлиться на задницу, но это большая редкость. Самое главное, что он устойчиво стоит на коньках и в любой момент может поймать влетевшего на бешеной скорости в его объятия Игоря и не уронить их обоих. — Пожалуй, брошу футбол, уйду с тобой в парное катание, — мечтательно тянет Артём, когда тянется за, в очередной раз, выскальзывающим из кольца его рук Игорем. — Только вот не надо угрожать, — смеётся он и чуть разогнавшись делает перекидной прыжок — один из немногих элементов, которые Артём со стопроцентной уверенностью может назвать. — Чего? Думаешь не сможем? — Обязательно сможем и займём первое место, — говорит Игорь, снова подкатываясь к Артёму и, обвив руками его шею, заставляет отъехать к самому бортику, — Даже с тремя очками за все элементы, потому что мы будем такие единственные ебанутые, — он затыкает начавшего ворчать Дзюбу мягким поцелуем, только углубить его не даёт, — Хочу тебе кое-что показать, — с едва заметной улыбкой говорит он Артёму, плавно скользя от оперевшегося на бортик Дзюбы. Игорь достаёт свой телефон из лежащей у катка олимпийки, что-то ищет в нём, затем снова подъезжает ближе и всучает ему айфон с открытым приложением с музыкой, — Вот, включишь, когда скажу. И пообещай, что не будешь ржать, иначе могу и въебать, ты знаешь. — Обещаю, если ты не собираешься кататься в накладных поролоновых мускулах. — Откуда, я по-твоему, должен их достать? — прыскает Игорь, пока откатывается к середине катка. — Не знаю, но в твоих способностях я не сомневаюсь. — Идиот, — фыркает он, а затем резко меняется в лице, замирая на месте с прикрытыми глазами, обняв себя руками, — Включай. Дзюба послушно нажимает на кнопку воспроизведения, и по пустой арене катка расплываются первые ноты спокойной мелодии. Игорь начинает двигаться не сразу, словно давая время услышать и узнать музыку, и Артём узнаёт, разум услужливо подталкивает на поверхность сами с собой впечатавшиеся в память слова, но звучат не они, а хрипловатым голосом певец будто льёт в уши французскую речь, идеально сочетаясь с плавными движениями Игоря, скользящего по льду с полуприкрытыми глазами, будто он и музыка — это одно завораживающее целое. Он словно не катается, а парит и не только в те моменты, когда раз за разом взлетает надо льдом, и снежная крошка, разлетающаяся во все стороны от лезвий, в приглушённом свете похожа на звездопад в летнюю ночь, лишь хрусткий звук от соприкосновения коньков и льда не даёт забыть о том, что Игорь действительно здесь и настоящий, а не невероятная игра воображения. Артём понимает, что едва ли дышал все четыре минуты, в тот момент, как мелодия затихает, а Игорь снова замирает посреди катка, в той же самой позе, обхватив себя руками, только теперь его грудь часто вздымается, на висках капли пота, а волосы, сегодня оставшиеся без укладочных средств, совсем растрепались. — Ну как? — с улыбкой, расцветшей на губах, как только он скинул с себя образ лирического героя своего проката, спрашивает Игорь. Артём открывает рот, но с губ не слетает ни звука. Он хочет задать очередной идиотский вопрос про прыжки, которые всё никак не научится отличать друг от друга, чтобы Игорь закатил глаза, рассмеялся и назвал его великим тормозом. Хочет рассыпаться сотней комплиментов и заставить и без того разрумянившегося Акинфеева съязвить и опустить голову в смущении. Хочет сказать, что это было невероятно. Хочет сказать, что это самое прекрасное из всего, что он видел. Что Игорь — это самое прекрасное из всего, что он видел. Артём много чего хочет сказать, но не говорит ничего, просто подкатывается к Игорю, к счастью, не запинаясь ни об одну засечку на льду, которые появились после всех прыжков и вращений, это никак бы не вязалось с тем, как он, оказавшись на расстоянии в несколько сантиметров, обхватывает Игоря за щёки, притягивая к себе и впиваясь в его губы поцелуем, который, он надеется, куда многословнее всего того, что хотелось бы ему сказать.***
С того вечера Артём видел, как Игорь катает эту программу лишь однажды и то, краем глаза самый конец, когда в очередной раз завалился на его тренировку. Тогда же Ирина Сергеевна тыкнула его носом в то, что это посвящено ему, когда, не отрывая взгляда от отрабатывающего вращения Игоря, она ухватила подошедшего Дзюбу за плечо, заставляя склониться ближе. — Послушай, солнце моё, если хоть один из вас накосячит в этих отношениях, я разбираться, кто виноват, не буду, просто выкручу уши обоим, — сказала она, выпустив его предплечье из железной хватки, — И не шугайся, ему тоже такое досталось, — добавила Ирина Сергеевна, мягко погладив его, готового уже бежать и просить убежища в другой стране, по спине между лопаток. Теперь, месяцы спустя, сидящего на ледовой арене в Хельсинки Артёма уже практически не трясёт, вместо этого он упорно смаргивает пытающиеся выступить на глазах слёзы. Когда тебе посвящают целую программу — это как признание в любви, которое прокричали на весь мир, пускай никто из тысяч или даже миллионов, увидевших её, ни за что не поймут, кому же именно она посвящена, даже несмотря на то, что выйдя из вращения на последних нотах музыкальной композиции Игорь замирает в финальной позе посреди катка, но не обняв себя руками, как было впервые, когда Артём увидел программу, а протянув одну из рук вверх, и все, наверняка, подумают, что он пытается дотянуться до чего-то неизвестного и эфемерного, но правда в том, что Игорь указывает на ту трибуну, на которой сидит всё-таки хлюпающий носом от слёз Артём. Ему просто хочется сорваться с места и сбежать вниз, к арене и встретить Игоря у выхода на каток вместо Ирины Сергеевны, обнять его вместо неё и беспрерывно шептать ответные слова любви. Но ему ничего из этого не позволено. Поэтому и остаётся следить за тем, как отмерший Игорь поднимает и вторую руку, традиционно хлопая каждой из трибун, с которых на лёд летят десятки цветов и мягких игрушек, катится в объятия Ирины Сергеевны, надевает чехлы на лезвия и шагает в сопровождении тренера в kiss and cry. Артём не может не обращать внимания на то, что с момента, как Игорь начал хлопать трибунам, с его губ не сходит широкая улыбка, означающая две вещи: первая — он сам доволен своим прокатом, и вторая — подтверждающаяся цифрами на огромном экране и взорвавшейся криками арене, Артём без ума от четырёхкратного чемпиона мира по фигурному катанию.
