Чай с лимоном

У забытого всеми места паренёк встречал рассвет, опёршись сзади на руки и голым телом касаясь мокрой от росы травы. Он немного продрог, но вернуться в палатку, так хорошо расположившуюся в середине маленькой полянки, его бы убедила только гроза. В предрассветном сонном состоянии природа была в множество раз красивее дневной. Только просыпались утренние птицы и животные, юркали, то и дело, в свои норки ласточки, стрижи, мыши. А Ваня пил из железной кружки чай с лимоном, в который сыпал много сахара. Сначала он думал, что быть чувствительным и ранимым хорошо, приятно и даже полезно. За это над ним постоянно издевались с самого института. Он часто плакал и ни разу даже не пытался заводить романы и любовь во избежание разбитого сердца и судорожного собирания растоптанных осколков в надежде склеить их пластырями для души – алкоголем, сигаретами, бесконечными рабочими днями, во время которых не получится не то, что творить любовь, но даже думать о чём-то, кроме расследований, кофе, сна и… Чая с лимоном. А потом парень передумал. Он решил быть непокорной сучкой, Гордыней во плоти, так, чтобы ему не было больно. Он подслащивал жизнь чаем с лимоном и сахаром, а потом хладнокровно работал, совершенно спокойно и без запинок рассказывая очередную личную жизнь и очень сильно ничуть не завидуя. Бегал к Вале в морг и постоянно пил чай с лимоном, глядел на трупы и пил этот чай. А все глядели на него, как на полного идиота, за глаза крутя пальцем у виска. Пару раз Рогозина предлагала вызвать психиатра, например, когда Тихонов лунатил, ходя по офисам и пугая всех, шепча «чай с лимоном… и три кубика сахара…», когда тот на любой вопрос мог сказать вместо ответа «чай», а если спросят «с кем?», то спокойно мог ответить по своей зацикленности «с лимоном и сахаром». Он был сучкой, он безудержно нёсся без тормозов по скоротечной жизни и подкалывал Круглова с Майским, а те бегали за ним и ловили у стены, Майский бил, но всё так же казался Тихонову безупречным и немного божественным. Он не демонстрировал так свою любовь и своё обожание – нет, он так пытался немного сгладить эти штыки серых будней. Прикалывался над Белой и Амелиной, а вот над Юлей шутить не осмеливался – в кобуре пистолет, а в руках сила, с помощью которой она с лёгкостью поднимет парня. Злобно улыбался, в очередной раз пригвоздив Сергея клеем к стулу, отстегнув в фонд самой ненавистной из-за него любимой организации очередную тысячу рублей за порчу имущества. Его просили взять отдых, отгул, отвыкнуть, наконец, от чая с лимоном, а он лишь улыбался в ответ, что-нибудь странное вновь вытворяя на глазах у начальницы. Он чёртова сучка и ему ничто не может быть страшно, и даже разбитое в крошки сердце не могло его так пугать. Он стал безразличнее смотреть даже на трупы, которых до смерти боялся раньше и часто беспричинно заходить в морг, чтобы тихо поглазеть на мертвецов. Он стал огрызаться и больше времени проводить на работе, что-то печатая в чёрной строке белым шрифтом. Майский заодно с Ваней стал пить чай с лимоном. Часто приносил его в лабораторию в двух кружках, и Ваня, не благодаря, выпивал горячий чай залпом. Потом улыбался, немного несмело глядя на лицо опера. Черты лица ему очень нравились и он часто переводил взгляд откуда-то на его волосы, прикоснуться к которым было мечтой. Пока Сергей отвлёкся, отхлебнул у него чая, за что получил порцию его усмешливых взглядов. И Майский мило глядел в его тёмные глаза, выражая всю ненависть и в то же время что-то пока не знакомое. Тёплое, близкое и непредсказуемое. Неужто любовь? Тихие шаги по коридорам, а потом бег и звук скольжения на подошвах кроссовок, после чего падение – сначала чего-то лёгкого, как картонная папка или пустой ФЭСовский чемоданчик, а потом и тяжёлого – будто бы два человека свалились вместе и захохотали. А потом вместе стояли перед Рогозиной, с плохо скрываемым смехом глядя в пол и выслушивая лекции о поведении на работе, получая очередное высказывание за сломанный стул или разбитые пробирки. Потом, фыркнув, убегали и вновь творили неразумицу. Так и проходили теперь беспокойные будни в ФЭС, и Галина Николаевна уже тоже начинала понимать всю абсурдность, весь юмор происходящего, пока это не оборвалось... В очередной раз пробегая по коридору меж лаборатории и буфета, Майский оступился и упал. Ойкнул, вставая, и они вновь понеслись гоняться друг за другом кругами. Какое-то слишком детское и беззаботное состояние было у каждого в этот момент, свет резал глаза и приходилось сощуриться, всё это так напоминало мужчинам детство, что те, казалось, могли продолжать играть до смерти, пока не запыхаются и не придётся снова опереться одной рукой о прохладное стекло, согнувшись вдвое и глубоко неровно дыша, а потом вновь побежать нарезать круги. И вот оба сверкающими глазами глянули друг на друга и снова, смеясь, помчались метеорами по коридорам, скользя на поворотах. Снова оступившись, Сергей упал, спиной и головой стукнувшись о мигом разбившееся стекло лаборатории. Под таким весом и пуленепробиваемое окно не выдержало бы, не то что хлипкое стекло… Того полностью завалило осколками и порезало мелкими и крупными, разной формы и остроты кусками стекла. «Это чай всё виноват!» - была последняя ясная мысль Тихонова, пока не прибежала Галина Николаевна, Круглов, Власова и Лисицын, сидящие в переговорной. А последние слова, которые он смог расслышать, были произнесены разозлённым и непонимающим голосом Рогозиной: - Нет, ну это уже перебор... - Иван, надеюсь, ты понимаешь, что за такое положено увольнять?! – совсем зло спросила у него Рогозина, взглядом перебирая кипу бумаг из неисчислимого количества документов, справок. А вот на самом верху лежал чистый лист, на котором, казалось, предстояло писать заявление на увольнение. Его увольнение. Прошло два дня, два бессонных дня и пропущенных рабочих дня, с тех пор, как Майский попал в больницу, весь перерезанный. Всё это время Ваня дежурил у его койки, поил и кормил, нежно прикасаясь к его растрёпанным волосам и небритому лицу. А потом он разрисовал гипс смешными картинками – Майский получил трещину на кости руки от ужасно сильного удара о стол. Также эта рука у него была сильно разрезана впившимся куском стекла, который доставали на двухчасовой операции, во время которой Тихонов нервничал и сидел у дверей операционной, в страхе забившись в угол, как щенок, покорно ожидающий хозяина около дверей весь день. И вот из операционной выкатили кушетку, на которой лежал, казалось, мёртвый мужчина с небрежно стянутой с лица кислородной маской. Его дыхание было тихим и ровным, в отличие от дыхания Вани – он прерывисто плаксиво всхлипывал, но не плакал, глотая комья, встревающие в горле. Майский очнулся около заснувшего в кресле Вани и вспомнил, что именно тот ухаживал за ним все две недели, пока он лежал, беспомощный и слабый, с кусками стекла, впившимися во всё тело. Тихонов нервно посапывал во сне и дёрнулся, только стоило Майскому приподнять голову. Тёплая улыбка так и норовила появиться на лице, но Ваня не мог – он чёртова сучка. Он не любит, а только испытывает обожание, и скоро это пройдёт. Майский вышел на работу, стоило ему только получить справку об удовлетворительном состоянии здоровья. Они переглядывались с Петровичем, смеясь глазами и оставаясь серьёзными. Улыбались, покусывая губы, и тогда-то Ваня всё и понял. Майский всё это время был влюблён в Круглова, а тот полностью отвечал ему взаимностью. А ведь Тихонов с Майским лежали в кровати, и тот давал гладить себя по волосам, осматривая Ваню своими серыми глазами и податливо преклоняясь перед его руками, которыми тот обнимал его широкую грудь. И они вместе пили чай с лимоном. И вот Майский больше не с ним. Он снова один. - Но Серёжа! Мы же… Мы были вместе! - Ты просто влюбился, как кошка. Проходу не давал. А Коля меня от катастрофы спас, я ему жизнью обязан! – кричит Сергей, тыкая пальцем в склонившего голову Тихонова. - Нет! Ты тоже, - он всхлипывает, - Ты гладил меня по волосам… - и уже задаётся окончательным ором и не понимает, что творит. Он не плачет. Нет, ему не грустно. У него есть всё – работа с прекрасным коллективом, график, который можно подогнуть под себя. У него есть друзья. Нет, ему не грустно, ему не плохо – он чёртова сучка. Но он с таким же обожанием смотрит на этого опера. С замиранием сердца слушает его голос. Нет, ему не плохо, он глядит на их парочку, понимая, что они счастливы. Нет, он не плачет, просто что-то в глаз попало. Ему не плохо, и даже чай с лимоном рядом. Просто так не вовремя закончился сахар.