Flight of thoughts

— Птицы так красиво летают. Город... шумный, пыльный, суетливый, одним словом — живой. Почти. Не живы только бродящие жители. Они словно заблудшие души, которых держит что-то на Земле: такие меланхоличные, злые, одинокие. Осенью холодно и темно. Тысячи и тысячи людей пробегают мимо, опустив глаза и не видя вокруг ничего, кроме собственных проблем. Их бесконечно много. Как в муравейнике. — Посмотри на них, Ацуши. Взгляд сонливых юных глаз перемещается с книги на окно — такое большое, дающее надежду на полёт, будто вот-вот окажешься рядом со стаей. Такое доброе, потому что дарит свет в эти тусклые палаты. Ацуши смотрит на силуэты летящих птиц. Они отдаляются так быстро, спешат по срокам — в тепло, туда, где юг согреет всех своей любовью. Она внимательно наблюдает за каждым плавным махом крыльев, каждым трепетным покачиванием пера. Наверное, каждому человеку хотелось бы ощутить крылья за спиной: свои, сильные, надёжные, раскрывающиеся так бесстрашно, как могло бы быть. — Красиво? — Да, очень, — Ацуши нежно улыбается уголками рта. Странная, забавная Осаму. Всегда впечатлительная, несуразная... одинокая. С тех пор, как они впервые встретились, Накаджима даже и не вспомнит те моменты, когда та не была рядом с ней. Но несмотря на то, как бы физически она не была рядом с Осаму, та всегда одинока. Эти чувства... они словно пыль. Вроде как есть, но никто, включая и саму шатенку, не замечает их. Будто несуществующее воспоминание... или иллюзия. Одиночество Дазай — это не уединение после шумных улиц. Одиночество Дазай — это грустные холодные глаза, жадно скользящие по взглядам вокруг проходящих людей. Это колоссальный потенциал нежности и тепла, который причиняет боль с каждой мыслью о своей беспомощности. Ацуши от этого взгляда становится ужасно больно. Она поворачивает голову в сторону коллеги, сидящей в больничной койке. Ей ясны мотивы того, почему Осаму стремится к своей же казни. — Я завидую им. Ацуши слушает внимательно, потому что боится что-то упустить. Ацуши слушает внимательно, потому что любит этот голос. Она не перестаёт думать. Думать о том, как изменилась её серая жизнь, когда она стала частью детективного агентства, и как изменилась жизнь, когда Осаму предложила ей свою опеку. Конечно, сначала она не соглашалась из-за неловкости подобранных слов, но после сдалась, не выдержав напора чужой жалостливой улыбки. Прекрасное чувство защищённости и уверенности. Как за каменной стеной. Когда ты знаешь, что можешь позвонить в любое время и попросить о чём-то. Или когда такие звонки поступают тебе. Временами они вместе прогуливаются по парку, где нет никого, и общаются на разные темы. В частности — о незаконченных делах. Нет… Всё-таки людям нужны люди. Не такие, как Дазай. — Почему? — Я хочу быть такой же свободной, как они, — в голосе женщины Ацуши слышит нотки грусти, отчаяния и беспомощности. Конечно. Наверное, каждый человек хотел бы стать птицей: быть беззаботным, летать в облаках и рваться к закату... Но каждого из нас сковывают в цепи общество, ситуация, судьба. Фантазиям уже давно не место в реальном мире — таком жестоком, чёрством и... ... холодном. От такого сравнения у Накаджимы мурашки пробежались по спине. Мир кажется заброшенной Антарктикой, а люди в нём — заблудшие путники, потерявшиеся по дороге жизни. Ацуши хочет согреть заплутавшуюся Осаму своей добротой и заботой. Но сколько не было попыток — тщетно: та словно айсберг, оледеневший за несколько лет одиночества и дремоты, который никто не в силах расколоть. В палате наступает неловкая тишина, которую не хочется разрывать никому из присутствующих: эта тишина исцеляет. Дазай невольно примечает, что она никогда не всматривалась во внешность своей подчинённой. Эти мягкие черты лица: впалые щёки, тонковатые невинные губы, выгоревшие на солнце волосы и большие детские глаза — они успокаивают. Удивительная панацея. Как жаль, что сейчас у Ацуши нет настроения улыбаться. Дазай вовсе не была бы против продолжить сидеть в такой обстановке, но псевдоромантическую тишину вдруг нарушает скрип открывшейся двери и замечание мед. работницы о том, что время приёма гостей к пациентам истекло ещё десять минут назад. — Ох, прошу прощения! Мне действительно уже пора, — опешив, Накаджима тут же встаёт с нагретого ею стула и направляется к проёму, извиняясь перед девушкой, что так запозднилась, — До свидания, Дазай-сан! Пожалуйста, выздоравливайте! — хлопок предательской двери означает покой и наступившее в комнате одиночество. Взгляд карих глаз отчаянно врезается в место, где парой моментов ранее сидела девушка, дарящая свет в эту тусклую палату. Некогда здешняя обстановка вдруг перестаёт быть тёплой и романтичной, и на смену ей приходят холод и пустота, царившие здесь всё свободное время, сколько помнит себя Осаму. С каждым уходом Ацуши это место уже не кажется таким уютным, как прежде. Улыбка медленно сползает с худого лица. Так есть. Так будет всегда. Неожиданно для себя Дазай примечает оставленную на стуле Накаджимой кофту, которую подарили ей другие сотрудники на год работы в Агентстве. Негромкая усмешка становится единственным источником звука в опустевшей палате. Похоже, им с Ацуши всё же придётся поговорить не по расписанию.