Маятник

Босой, укрытый гостиничным пледом Гун Цзюнь появляется на пороге Чжэханя, когда тот уже собирается ложиться спать. — Лао Чжан у тебя есть таблетка от головной боли? — тихо говорит Саймон, но даже такое усилие отдается на его лице болезненной гримасой, — не уверен, что смогу спуститься вниз к ассистентам. Чжэхань колеблется долю секунды и пропускает Гун Цзюня в номер. — Давай я схожу за врачом? — предлагает он, поддерживая актера за руку. — Нет-нет, — возражает Саймон, чуть покачивается, прикрывая глаза, — я не хочу устраивать переполох. Мне вполне хватит таблетки аспирина если у тебя конечно есть. Чжэхань усаживает Саймона в кресло, находит в сумке лекарство и приносит воды, а пока Цзюнь пьет смотрит каким бледным, почти прозрачным выглядит его партнер по съемкам: влажные волосы на голове чуть взъерошены, на отточенных, фарфоровых скулах проступает едва заметный румянец, прикрытые ресницы подрагивают. Тонкий плед обнажает длинную шею и изящную линию ключиц, а пальцы, сжимающие стакан, кажутся Чжэханю произведением искусства. Он и раньше знал, что Гун Цзюнь очень красив, но сейчас эта истина словно проникает ему под кожу, добавляя в кровь толику безумия. Саймон опускает стакан и откидывается на спинку кресла. Он выглядит очень уставшим, почти измученным, и Чжэхань снова думает, что позвать врача — хорошая идея, но Гун Цзюнь открывает глаза и слабо улыбается ему. — Прости, что доставляю беспокойство, я сейчас уйду. — Забудь, — отмахивается Чжэхань и протягивает к нему руки, — давай, помоги мне, тебе надо прилечь. Он поднимает и притягивает актера к себе. Плед падает на пол. Черные штаны свободно свисают с тонкой талии, на белой футболке красуется единорожек. Кровать в номере вполне подойдет для двоих. Саймон аккуратно ложится на её край, вытягивая ноги, и издает тихий стон. — Где твоя обувь? — интересуется Чжэхань больше для виду. — Я планировал заснуть, когда понял, что эта боль меня доконает, — Саймон пытается улыбнуться и тут же болезненно морщится, — и сразу пошел к тебе. В конце концов лучше я умру в твоих объятьях, чем в холодном, одиноком номере. Чжан работает с ним бок о бок уже третий месяц и прекрасно понимает, что в любой шутке Гун Цзюня только доля шутки. Самое время закатывать глаза и бурчать, но Чжэхань лишь вздыхает и укрывает Саймона своим более плотным одеялом. Он взбивает подушки и помогает парню лечь удобнее. — Лао Чжан, ты такой теплый, — улыбается одними глазами больной. Чжэхань делает суровое лицо. — Помолчи и постарайся расслабиться, — он присаживается у изголовья и кладет на лоб Гун Цзюню прохладную ладонь. — Черт, — бормочет Саймон, — ради таких мгновений можно и потерпеть адскую боль. Их легкий флирт на съемочной площадке уже давно стал привычным, но сейчас Чжэхань теряется, не зная, как реагировать. — Если у тебя есть силы шутить, — он поджимает губы, чтобы не выдать волнения, — отправляйся к себе! — Кто сказал, что я шучу, — не унимается Саймон, но встречается взглядом с Чжаном и почти смеется, — ладно-ладно, молчу. Они проводят в тишине несколько минут. Чжэхань чувствует, как расслабляется под его ладонью лицо партнера, видит, что дыхание Гун Цзюня становится более глубоким. Он заворожено дает Саймону взять себя за другую руку и пальцы их медленно сплетаются. Уютная нежность словно ткется из ночного сумрака, накрывая двоих куполом. Лао Гун поглаживает Чжеханя подушечкой большого пальца, вызывая у того волны мурашек. — Спой мне что-нибудь, — Саймон улыбается уголками губ. «Еще чего» думает Чжэхань, но вот уже шепчет незамысловатую мелодию словно молитву. Гун смотрит как движутся губы, как тонкой паутинкой рассыпаются морщинки вокруг глаз Чжэханя. Боль качает его, окрашиваясь блаженным, тягучим удовольствием. Он размышляет о том, можно ли списать непреодолимое желание поцеловать лао Чжана на горячечный бред. Чтобы избежать искушения, закрывает глаза и чувствует, что Чжэхань ласкает родинку на его пальце. Чжан прислоняется к стене, продолжая тихо напевать. Мелодия движется по кругу, погружая в лёгкую, почти гипнотическую дремоту и Чжэхань осознает, что происходит только тогда, когда Саймон притягивает его руку к губам, замирая поцелуем. Рука Гун Цзюня дрожит, но он не собирается отступать, легкими касаниями спускаясь к тонкому запястью, разворачивает ладонь и запечатывает сердечную жилку губами. — Что ты творишь? — протест выходит у Чжэханя так себе, судорожно поспешный, испуганный. Но даже он действует на Саймона отрезвляюще. Он садится на кровати слишком резко, морщась и поднимает на Чжана виноватый взгляд. В его глазах еще плещется темное марево желания, неминуемо уступая место сожалению. — Прости, лао Чжан, прости меня, — он порывается встать, но Чжэхань удерживает его за руки. Сердце его колотится как сумасшедшее. — Что ты делаешь, Цзюнь Цзюнь, черт бы тебя побрал? — он вглядывается в Саймона, старается уловить хоть намек на шутку, дурацкий розыгрыш, который внезапно вышел таким болезненным иначе как объяснить, что дышать становится все трудней и сейчас, вот сейчас маятник качнется в точке невозврата. Он действительно качается. Вместе с миром, когда Гун Цзюнь прижимает его к стене и срывает робкий, почти просящий поцелуй с раскрытых губ. Мгновенно Чжеханя затапливает медовая, солнечная сладость. Она трепещет, смешиваясь с жаром, словно где- то открылся бездонный источник и Чжан притягивает Саймона к себе, погружаясь во влажный рот, растворяясь в ощущении полной нереальности происходящего, но такой страстно желаемой.