i know who you pretend i am

в глазах у венти — самый настоящий океан с бирюзовыми волнами, бесконечные поля изумрудной травы и лазурное июльское небо. сяо тонет в них невольно, но так охотно и безвозвратно — и стоит, как болванчик, будто бы ноги его приросли к полу, а руки скованы тяжелыми цепями — не в силах сдвинуться с места, пошевелиться и сказать хоть что-то. сердце его гулко отбивает сбитый ритм где-то в груди. а венти же ему в ответ легко улыбается и качает босыми ногами — он сидит на стиральной машинке, которая то и дело противно жжужит, гремит, перемывая чью-то одежду — и какой идиот только запустил ее в такой час — сяо кажется, будто и все его внутренности где-то там, плещутся в голубоватой пене с бешеной скоростью, сворачиваются в тугие узлы, которые потом никак не распутать. каким образом только они здесь оказались, сяо, если честно, не знает — одному только богу известно, кто утащил их сюда, кто закрыл за ними дверь и оставил совсем одних, как на полу оказались лежать банки с шампунем, и уже не совсем чистые полотенца, и как венти сидеть на стиральной машинке с таким беспечным видом, будто бы все так, как должно было быть с самого начала. звезды взрывались, с севера дул холодный ветер, целые города возводились с нуля, а боги вечным сном засыпали на смертном одре — все только для того, чтобы потом сяо и венти оказались здесь: один на один в небольшой ванной четыре на четыре метра, в которой так пахло порошком и кондиционером для белья — до альпийских лугов им, как до самой луны, потому что находятся они черт пойми где, на одной из окраин очередного большого и необъятного, в очередной съемной квартире их общего, непонятно каким образом, знакомого — сяо, признаться честно, сейчас ни за что бы его имя не вспомнил. за дверю самый разгар вечеринки — алкоголь уже проливается мимо стаканчиков и бутылки стремительно пустеют, еда заканчивается, а музыка по ушам долбит уже неприятно: кто-то сидит на кухне с третьей сигаретой по счету и переполненная пепельница вторит их сознанию; а кто-то и вовсе уснул в дальней комнате в пьяном беспамятстве с легкой головой и тяжелым сердцем, застрявшим где-то в горле. и только они, почему-то, были здесь, вдвоем, как два идиота — иначе и не скажешь — в пустой ванной, с приглушенной, из-за закрытых дверей, музыкой и едким запахом порошка, что неприятно свербит в носу. сяо хочется чихнуть, но не хочется чувствовать себя еще большим идиотом, поэтому он только смотрит на венти, ловит чужие взгляды из раза в раз и в голове только одно и крутится — то и дело глаза опускаются ниже, отвлекаются на не блестящие сегодня губы. и если боги и правда на этом свете существовали, им бы следовало наградить венти лавровым венком и даровать ему крылья, прочнее икаровых, чтобы до самого солнца и луны взлететь мог и никогда не разбивался, не обжигался — ведь место ему было среди беспечных птиц и белоснежных облаков. там, где вино льется рекой, а не дешевая водка в пластмассовые стаканчики со спрайтом и яблочным соком. но вместо утопающей бесконечности-беспечности венти сидит перед ним, с такими яркими глазами — в них пьяная поволока и бездонный океан, тянет к нему свои руки — комнатка маленькая и дотянуться до сяо совсем не сложно, пускай тот и так уже спиной упирается в раковину, держится за нее одной рукой, будто бы без опоры и вовсе упадет. и если бы инквизиция существовала, то сяо уверен — его бы определенно короновали терновым венцом с маргаритками и амарантами. за все те слова, что он так и не сказал вслух, за все те поступки, что он совершал и за все те мысли, что душным смогом туманили ему взгляд. без особого труда венти притягивает его к себе, свои бледные руки без единой царапинки, без единого шрама, складывает сяо на плечи, и дышит на него перегаром, сигаретами и мятной жвачкой — сяо же не знает, куда руки свои деть, потому кладет их на машинку — в жалких попытках скрыть свое волнение, найти хоть какую-то опору под ногами, чтобы окончательно ниц не упасть. боги были несправедливы. а венти жмется к нему так предательски нежно и осторожно — но сяо не знает, что из этого было правдой, а что градусом в чужой крови и дымкой в голове, но наивно тянется за прикосновениями, по глупой инерции, в глупой надежде, в глупой, беспросветной тоске. эти чувства комком оседают у него в груди, задушенной птицей бьются где-то среди не раз сломанных ребер и все никак не могут вырваться наружу — словами, жестами, действиями. венти кладет ему руку на горячую щеку, ведет осторожно-нежно вниз, проходится грубыми, от постоянной игре на струнных, подушечками пальцев по скулам, а затем останавливается где-то на шее — там, где можно почувствовать как судорожно и загнанно бьется сердце, качая грязную-грязную кровь по венам, и в глаза заглядывает так, что исчезнуть прямо на месте хочется. сяо, если честно, совсем не хочет, чтобы венти чувствовал это и знал. в чужих глаза блеск тысячи звезд, уже не раз взорвавшись в сверхновые — венти склоняет голову немного и сам подается вперед, прогибаясь в спине, чтобы расстояние между их лицами сократилось до еще более жалких сантиметров. сяо по инерции хочется отстраниться, отойти, сделать шаг назад. но он знает прекрасно — стоит только совсем немного сдаться и оступиться, как упадет в самый низ. потому и стоит, все еще не шелохнувшись, не сдвинувшись, словно сделанный из железа — оно все поржавело и покрылось противными корками — двигаться невозможно было. ведь все это было неправильно грешно а венти лишь улыбается-улыбается-улыбается, губы в легкой-игривой улыбке тянет, крепче хватаясь за чужие плечи, ему оно и правда нужнее — сидит уже на самом краю, вот-вот упадет. и у венти не блестят привычно губы — тот вечно носит блески для губ и считает это забавным, а не потому что они у него вечно от нервов обкусанные и от холодного ветра потрескавшиеся. сяо считает это огромным упущением сегодняшнего вечера. сяо считает это приглашением. но лишний раз прикоснуться, вздохнуть, боиться — осквернять страшно и боязно. словно верный пес — ждет послушно приказа, каким бы он не был, как сильно бы ему не разбил сердце в мелкую крошку — выполнит все, что только велят ему эти губы. венти, кажется, чужие вопросы и слова не нужны — читает сяо, словно открытую книгу, сам первый говорит: — может быть, — тянет он с придыханием и желанием, вновь пальцами проходясь по чужому лицу, любовно-нежно заправляя бирюзовые пряди за ухо. — поцелуешь меня уже? и это все что ему было нужно — сяо припадает к чужим губам в исступлении, и будто бы задыхаясь, пытается отыскать спасательный воздух. ведь если ты грешник, ищущий благословения, а бог сам тянет к себе прикоснуться — считается ли это все порочащим преступлением? но даже если кара и настигнет его в этот самый момент — сяо об этом сейчас не смог пожалеть, как бы сильно ему не хотелось. продолжая улыбаться довольно-удовлетворенно, венти от стиральной машинки чуть ли не отдирает чужие руки — перемещает их аккурат себе на бедра, ни на секунду не прерываясь, не отрываясь от поцелуя. сяо в ответ теперь сжимает чужие бедра, водит по ним и пытается как можно лучше запомнить — какого это — ощущать в руках чужое тепло, вместо бесконечного холода. и сяо не знает, какие мотивы за действиями венти скрываются — было ли то пьяное влечение или искреннее желание, но он упорно продолжал отмахиваться от этих мыслей, позволяя себе тонуть в ощущениях, упиваться той нежностью, что венти ему сейчас дарил, путаясь руками в чужих волосах, прижимаясь все ближе-ближе-ближе, будто бы сам в исступлении искал освобождение, целуя так рьяно. только сяо кажется, что ищет он совсем не там. словно дикий огонь — сяо лишь сожжет чужие белоснежные крылья и утянет на самое дно, где земля такая холодная, а вино по вкусу как водка со спрайтом и яблоком. когда они друг от друга отстраняются, у сяо в легких и голове, кажется, настоящая черная дыра и сосущая под ложечкой пустота — его руки все еще остаются лежать на бледных бедрах, что сегодня не скрыты колготками, да длинными шортами, в опустошающей растерянности. и хочется сделать шаг назад, извиниться за грубость и дерзость, но венти его не отпускает — хватается за чужие руки, на себя тянет, поднимает их выше — там где заканчивается футболка, и в который раз, сотый за вечер, пятидесятый за последний час, заглядывает в глаза. — пожалуйста, не уходи, — просит он надломанно и отчаянно, пытаясь за этой вечной улыбкой скрыть все то, что противно скребется и объедает по кусочам внутренности изнутри. но голос предательски его выдает в этот раз, пальцы нервно сжимаются на плечах ся, и коленками он сжимает чужие бедра. сяо рвано выдыхает, думая, что все это ему попросто чудится, но глаза напротив не могут врать, так ведь? ведь нельзя таким взглядом смотреть, ведь нельзя просить о таком, если это всего лишь шутка, верно же, верно? сяо знает, что несмотря на красивые глазки, боги все равно бывают лживы, хитры — только так и обманывают на все готовых в попытках вымолить грехи. но сяо не думает станет ли он местной иудой — сяо остается, прижимается еще ближе, казалось куда еще, и венти в этот раз целует его первым, не выдержав такое долгое ожидание. в стиральной машинке под ними бьется в рваном ритме чужая испачканная в чьем-то содержимом желудка обувь, у сяо в груди взрывы в тысячу раз громче и ярче фейерверков той девочки-из-японии, в воздухе противно пахнет порошком, а губы у них двоих красные и уже изрядно обкусанные. и они всего лишь два идиота в маленькой комнатке четыре на четыре — оба цепляются друг за друга, словно тонущие в пучине самой бездны, словно спасение утопающих совсем не дело рук самих утопающих кто кого тянет на дно, лишая всякой свободы, кто кого пытается вытащить из морских глубин и показать бескрайнее небо. сяо закрывает глаза. сейчас это все было на самом деле неважно. потому что если бы боги и правда в этом мире существовали, сяо уверен венти и правда был бы одним из них.