Звезды сыплются во тьму

Звезды катятся по высокому куполу неба и сыплются в звонкую, шепчущую, вздыхающую темноту — холодное серебро, такое же, как лезвие меча Гит, давно спящего в ножнах. Звезды сыплются вниз — искры, скитающиеся среди высоких пряных трав, колышущихся под рукой ветра. Шиннан Фарлонг не смотрит на них. Ее длинные узловатые пальцы перебирают темные волосы Касавира, задремавшего у нее на коленях. Отсветы плывущих над землей огоньков пляшут по прядям — Шиннан отгоняет их ревниво, будто соперниц. Со дня битвы с Королем Теней минуло пять лет. Время бежит неумолимо — Шиннан слышит его поступь в колыхании травянистого моря, в том, как ветер тревожит ее тугие кудри, в том, как ночная прохлада касается лба. Она слышит ее и в спокойном, размеренном дыхании Касавира. Ее эльфийский взгляд безжалостно зорок: и в мягком, скрытном свете луны она видит, как время меняет их обоих, но Касавира меняет быстрее. Звезды перемигиваются в высоте и скатываются вниз — серебро, такое же сияющее, как нити седины на его висках. С каждым новым днем Шиннан видит, как их становится больше, и ей страшно. Она отвернулась бы, чтобы не смотреть и не видеть, но... Если звезды над головой — маяки по другую сторону мира, то ее маяк — здесь, рядом, осязаемый и живой. Однажды она потеряет его, осознает Шиннан с такой ясностью, что темнеет в глазах, и ее пальцы бегут меж искр серебра в темных прядях нежнее, трепетнее, бережнее. Однажды она потеряет его насовсем — никакие поиски, никакие походы на край света этого не исправят — и случится это гораздо раньше, чем она будет к этому готова. Смерть — не проклятия, не стены темниц, даже не боги; ее невозможно оспорить, с ней невозможно воевать. Что человеческая жизнь в сравнении с эльфийской? Мимолетный росчерк света на синеве неба. Когда этот свет погаснет, она останется в густой темноте, той самой, что преследовала ее, шла за ней по пятам, когда пробудился Король Теней, а потом — на иной стороне Мулсантира. Неотвратимость прикасается к ней вместе с дыханием ночи: холодком на щеках, шее и плечах. Неотвратимость тянет, скребет пустоту в груди — место, где когда-то она носила осколок, а потом — проклятье. Звезды срываются, катятся, сыплются в темноту — и пропадают бесследно. — Шиннан? Она не позволяет себе ни вздохнуть, ни чем-либо еще себя выдать — знает, что бесполезно. Касавир ловит ее ладонь, кажущуюся прозрачной, маленькой и безвольной в его руке, целует тонкое запястье, поднимается. Шиннан смотрит на него, следит за каждым движением, заученным, запомненным накрепко — однажды, стучит в ее висках, она лишится всего этого, и ей останется только память. Она позволяет себе закрыть глаза, лишь оказавшись в его объятиях. — Не думай об этом. Это случится еще нескоро. — ...Я не могу, любовь моя. Шиннан смахивает влажно блестящие звезды с ресниц, тянется — ее поцелуи отдают солью и лунным холодом. Нескоро и совершенно точно не сегодня. У них будет еще много дней вместе — целая пригоршня звезд, пойманных в ладони. А когда они закончатся и на другом конце неба зажжется новый маяк — настанет очередь Шиннан следовать за ним, куда бы он ее ни привел. Даже целой вечности так мало, когда есть с кем ее разделить. Шиннан прижимается щекой к груди Касавира и слушает, как время отмеряет свой ход, отсчитывает его ровными, размеренными ударами сердца. Пока оно бьется, знает Шиннан, смерти нет. Звезды сияют над ними. Звезды сыплются во тьму.