пропади ты пропадом

На его рыжую голову свалилась куча контрактов, незаконных поставщиков не только оружия, небольшая тёрка с Особым Отделом — небольшая лишь из-за очкастого придурка, который при виде шляпы да портупеи сразу же подписал все необходимые бумажки, ведь Чуя зашугал ещё во времена той херни с драконом, хотя искренне забыл, что обещал его грохнуть, и не понимал, почему тот всё ещё дёргается от каждого его резкого движения — и новые кадры, желающие держать в руках оружие, но совершенно не имеющие потенциала. Мори-сан попросил из них его выбить, а Чуя тяжко вздыхал и пускал в ход весь свой матерный запас, когда очередной ребёнок промазывал. Финальный тест заключался в том, чтобы дети начали пулять по самому Чуе; и кто отказывался, бросал оружие и отрицательно мотал головой, того пинком под зад гнали нахер отсюда. После таких насыщенных дней у Чуи не хватало сил даже добраться до своей комнаты — вырубался прямо в кабинете. Стягивая перчатку зубами, набирал Дазаю коротенькое сообщение, в котором была не просьба — а прямая угроза — прислать фотку рыжего чуда — их кота — иначе он за себя не отвечает. На какой-то вечер он услышал заветные слова от босса: «Чуя-кун, давай домой, отоспись». Приказ есть приказ, а Чуе два раза повторять не надо, и прежде чем дойти до своей комнаты в штабе, он разворачивается и шагает к лифту, вспоминая, где конкретно оставил машину. Около дома он уже через двадцать минут, а около двери в квартиру — через пять. Стучать он не собирается, а достаёт по привычке ключ. Квартира на первый взгляд не убита, трупного запаха вроде не имеется, значит, не всё так плохо. Кота поблизости не видно — может, уже спит. — Если ты там повесился где-нибудь и забыл покормить кота, то я убью тебя, — вместо приветствий и всего остального, пока разувается и снимает верхнюю одежду вместе со шляпой. А у Дазая… шёл день за днём, неделя за неделей в своём привычном крайне замедленном и выматывающем темпе. Однообразные будни да тихие выходные, проведённые наедине с котом в квартире Чуи. Она, кстати, невероятно просторна, из мебели — явно всё качественное и дорогое, но однозначно здесь пусто. Минимум чужих вещей, которые могли бы напомнить о существовании хозяина этого дома. К тому же белые стены в спальне давят на Дазая, не сдвигаясь с места, а от плиточного пола в ванной комнате тянет холодом, несмотря на имение нагревательного мата. Так происходит всегда. Двадцать два — или уже три? — года пустота преследует его бесплотной тенью, не давая нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть; морально давит, приводя мысли в голове в неуловимый ураган, который сносит абсолютно всё на своем пути. И на душе, будь у него таковая, становится особенно тяжело. Это всего лишь временно, это пройдёт. Но шла неделя за неделей, а глубоко под кожей продолжало что-то болезненно тянуть, словно разрывая изнутри, желая выбраться наружу, устав жить в вечной тьме его сущности. За стенами квартиры эти чувства заглушались благодаря маскам, натянутым на лицо, внутри квартиры — всё резко выплескивалось наружу, стоило только переступить порог. Поначалу, как всегда, игнорировать проблему было легко, но со временем ситуация усугубилась, и эта самая проблема не желала покидать Дазая уже следующие четырнадцать дней. Таблетки, что достала для него Йосано-сан, перестали помогать. Успокоиться не выходило, как и навести порядок в уставшей от постоянных мыслей голове, что подвергалась даже не каждый день часовому сну. Это выматывало, но когда дело доходило до желания провести лезвием по запястью иль бедру, что-то происходило не так. Чуя и так в пятнадцать лет внёс в его жизнь тот самый пиздец из чувств, но теперь-то притащил настоящего кота (его прозвали очень многоговоряще — Пиздецом) с улицы. И этот кот действительно выводил из себя своим извечным спокойствием, забавным мяуканьем и миниатюрными лапками. Это был рыжий комок шерсти, на которого невозможно злиться, но Дазай злился. Кот не был простым дворовым кошаком, нет. Это на самом деле умное и странное животное, умудряющееся понять, что есть хорошо и плохо. Так что каждый раз, когда желание исполосовать кожу никуда не пропадало, а рука тянулась к желанному лезвию, Пиздец орал, будто это его резать собрались, и сбрасывал разные вещи с поверхностей на пол. Дазай сразу нёсся из ванной в гостиную, потому что за кота он отвечает головой — а потом, может, он и был суровым мафиози, но животинок он не обижал (кроме Чу), — а Пиздец в это время сидел на… на лапах, смотрел невероятно осуждающе, готовясь столкнуть какую-то очередную безделушку с полки. Как иронично, что все рыжие в его жизни против суицидального поведения. Если с Чуей отношения никуда не сдвигались за весь период его работы, то с котом было всё несколько иначе. При въезде в квартиру (кого мы обманываем, он просто завалился с переноской в руках и мусорным пакетом с одеждой в хату) Пиздец вёл себя растерянно, учитывая новую неизученную территорию, и спал на приличном расстоянии от Дазая в спальне. На полке, шкафу, тумбочке. Лишь спустя неделю кот припёрся на кровать, лёг на место Чуи и замурчал громко-громко, что Дазай бац, и перестал злиться. Но тяжесть на плечах и внутреннее гноение никуда не делись. Он всё ещё чувствовал себя отстойно наедине с самим собой, он всё равно резался, потому что иначе не мог, и старательно сдерживал себя от всего. От неизвестных таблеток в кухонном шкафу, от известных таблеток, от того самого желания нажраться и устроить незабываемое путешествие по больницам с бонусом в виде промывания желудка. И сейчас, сидя с высунутыми ногами из окна наружу на подоконнике и поднося к губам найденную в чуевской тумбочке сигарету, Дазай чувствует, как его выдержка на этом и заканчивается. Это, вероятно, скопившаяся усталость за эти недели, но избавиться от неё не является возможным. Шум открытия входной двери не бодрит так, как должен был. Слух улавливает, а перед глазами вырисовываются образы — Чуя убирает шляпу на её положенное место, скидывает обувь, бесшумно проходит в гостиную. Дазаю нужно время собраться, чтобы скрыть на лице несвойственное ему выражение и натянуть приветствующую и дразнящую улыбку. Ему нужны хотя бы пару минут, из-за чего он и не оборачивается к Чуе, выбрасывая сигарету из окна. — У Пиздеца хотя бы не бездонный желудок, в отличие от тебя, — пожимает плечами, без интереса смотря вниз. — Прокормить его куда легче, и ест он аккуратно, не свинячит. Учись у него. — Я тебя сейчас столкну нахер отсюда, — беззлобно ворчит Чуя, прислоняясь к стене плечом, складывая руки на груди и наблюдая за этим суицидальным чудом природы. То, что картина впечатляющая, не спорит, как и с тем утверждением, что он нарочно испускает безразличный вздох, а когда шагает к своей комнате, чтобы переодеться, поглядывает украдкой, чтобы не свалился, блять. Тут настигает настоящее чудо природы: маленькие лапки мягонько тараторят по паркету, а остренькие коготки забавно щёлкают; кажется, Пиздец по пути к нему во что-то врезается, но не намеревается отступать — летит, спешит, пока наконец не достигает его штанины, в которую вцепляется обеими лапами. Дазай понимает, что создаваемый Чуей шум, будь то сюсюканье с котом, привычное бормотание или недовольные вдохи-выдохи, в какой-то степени помогают отвлечься от собственных докучавших мыслей. И хоть тяжёлый груз с плеч никуда не девается, а легче дышать никак не стало, Дазай заставляет себя переключить внимание на что-нибудь другое. Следует направить безостановочные размышления на какие-нибудь другие темы, а не на желание сигануть вниз. По крайней мере, думается ему, не сейчас, когда его способны остановить. Спустя какое-то время Чуя возвращается к нему: переодетый, домашний, весь такой расслабленный, с бокалом в руке. К тому же, бывший Двойной Чёрный славился безграничным пониманием без слов, и Чуя улавливает дазаевское настроение, но расшифровать его — проблема не на уставшую голову, поэтому он молча свободной рукой со спины вроде как обнимает, а вроде как лезет под рубашку, подтягивает ближе к себе и дальше от попытки спрыгнуть с двадцатого этажа. — Это такие идиотские недели, честное слово, — Чуя ставит вино на подоконник и тянет руку Дазая на себя, принимаясь снимать бинты на ночь. — При всём уважении к Мори-сану, заняться половиной дел могли бы и другие, там лишь требовалось присутствие мозгов, но он будто нарочно пытался меня чем-то занять. Я ни в коем случае не говорю, что сомневаюсь в нём, но, в конце концов, я в первую очередь силовой оперативник, с бумажками возиться мне за наказание. — Неужели ты вымотался? Кто бы мог подумать, что это возможно, — с деланным весельем в голосе, наконец отвлекшись от внушающей высоты под ногами и взглянув на Чую без особого интереса. Появившиеся мешки под глазами многое дают понять. — Я не в настроении для этого. Что такое «этого» предстоит догадаться когда-нибудь потом, ведь непонятно, что Чуя первоначально надумал: в ванну его тушку пихать или в кровать закидывать. Не было особого желания проявлять хоть малейшую физическую активность, даже если активность — стянуть с себя одежду и отправиться в плавание. И, возможно, причина отказа от чужой затеи ещё и в нежелании избавляться от защитного слоя марли на исполосованных запястьях. Чуя хмурится, шестерёнки в его голове крутятся, он ведь совсем не глупый, и Дазай не позволяет ему додумать всё: — Пиздец на днях решил напасть на мою руку, — выдёргивает ту самую из хватки Чуи, пока бинты все ещё продолжают покрывать большую часть кожи. Вероятность того, что кто-то легко поверит в придуманное за пару секунд оправдание, то есть наглую ложь, крайне мала. — Так что мне больно, а у Чуи захват сравнится с каким-нибудь халком.  — Ты меня за идиота держишь? С подоконника Дазай всё-таки слезает, чуть не разливая бокал с тёмной жидкостью. Врать Чуе далеко не впервой, но врать из-за такой глупости… Приходится лгать благодаря одному простому желанию не начинать возможную ругань на извечную тему селфхарма. — Ты идёшь мыться, а я спать, ага? Чуя понимает, что что-то не так, а легенда о кровожадном и беспощадном Пиздеце настолько неправдоподобная, что ему хочется пробить фейспалм, но пускает всё на самотёк, потому что сил у него с этим разбираться нет. Он догадывается, в чём дело, но даже от догадок успевает словить волну раздражения. Агрессивность в нём не дремлет и под снотворным, а Арахабаки и подавно бодрствует круглосуточно. Хреново, конечно, списывать свой невменяемый темперамент на древнего бога, но Чуя считает, что имеет право. Он не хочет признавать, что какая-то его часть соскучилась по этим блядским бинтам и наглой роже, но правда в том, что он буквально орёт об этом тем, что не швыряется бокалами даже тогда, когда допивает вино. — Вали уже. Прежде чем пойти купаться, он наполняет ещё один бокал вином и опускается с ним в пенную воду. Откидывает голову на специальную зафиксированную «подушечку», закрывает глаза, думая, что уснуть тут идея как пить дать херовая. На завтра никаких чётких указаний не было, Мори-сан попросил следить за почтой и звонками, а в крайнем случае зайти к нему утром в кабинет. Чуя телефон берёт с собой даже в ванную комнату — Портовой Мафии плевать, чем ты занимаешься, являясь исполнителем. Хоть сдохни, но на входящий вызов ответь. Ну, про сдохнуть неправда. Мори-сан с него пылинки сдувает, и это Чуя прекрасно осознаёт, как и то, что стоит ему раз ошибиться — эти пылинки ему затолкают в глотку. Накахара с перфекционизмом выполнял задания, не проваливая ни одного, и был согласен с такой политикой Мори-сана, уважал её. Короче, его признательность и верность этому человеку имели резон. Бокал в его руке предсказуемо полетел на пол, когда Чуя почти отключился, но звон стекла заставил разлепить глаза и тяжко посмотреть на небольшую алую лужу с осколками — по крайней мере, вино он почти допил. Закончив со всеми процедурами, Чуя вылез из ванны, переступая вот это безобразие. Накинув халат, вышел в гостиную и продрог — окно так никто и не закрыл, а мокрые волосы неприятно липнут к шее. Веник с лопаткой разобрались с разбитым бокалом, Чуя же умылся и высушил волосы, чтобы потом пойти в спальню и не проснуться с непонятно чем на голове. Дазаю он насчёт того, чтобы свалил спать на диван, ничего не говорит, молча переодеваясь напротив шкафа в углу, аналогично молча заползая на другую сторону кровати, и кладёт телефон на прикроватную тумбочку. А кровать огромная, и до этой другой стороны дальше, чем вытянутой рукой, но Пиздецу похер вообще — лезет ближе, ещё ближе, пока совсем не укладывается на рыжей макушке, свесив Чуе на лоб лапы. Чуя вздыхает и засыпает, и с его тихим сопением, которое Дазай окрестил как «безостановочный и заставляющий мебель трястись храп», он наконец длинно выдыхает и переворачивается с бока на спину. Тело немо молит об отдыхе, каком-никаком сне, но в голове привычно вращаются шестерёнки с тихим металлическим скрипом. Подобный лишь действует на нервы, но остановить процесс невозможно. Ближе к середине ночи он плюёт на собственные принципы, подлезая к Чуе под бок и аккуратно обнимая, чтобы не разбудить, ведь иначе образовавшаяся тишина в комнате нарушится. В этот момент с его головной болью крайне не хочется шума и ругани, несмотря на постоянные провокации да издевательства с его стороны. Сейчас не время для этого. От Чуи несёт свежестью после принятия ванны, а влажные волосы пахнут тем самым шампунем, которым пользовался сам Дазай все эти недели проживания в этой квартире. Зачем тащить свои шампуни с гелями из общежития, когда в этих стенах есть все необходимое. И, может быть, причина пользования шампунем в том, что запах всё-таки напоминает о Чуе. Мысли настолько глупы этой поздней ночью, что придурковатая улыбка сама появляется на губах. Смысла её скрывать нет — и кот, и Чуя дрыхнут. Время всё идет, а сон ни в какую. За окном уже медленно рассветает, хотя благодаря плотным тёмным шторам данного не лицезреть. На цифровых часах, стоящих на прикроватной тумбочке, пять утра отображается яркими красными цифрами. Дазаю думается, что сегодня можно опоздать на работу. Или вовсе не прийти. Так что он приподнимается с места, открывает ящик в тумбочке и достает блистер со снотворным. К таким он испытывал смешанные чувства: вроде и помогают наконец вырубиться и проспать хоть какие-то часы, но одновременно негативно влияют на способность мозга хоть как-то функционировать. А к тому же они вызывают привыкание. У него с этим особые проблемы. От снотворного отвлекает тихий писк уведомления чуевского телефона и свет, возникший в полутьме спальни. Экран чужого мобильника горит пару секунд, а после гаснет. Никаких последующих сообщений нет. Мало кому известно, что все сообщения Накахары являются сообщениями и Дазая. Наоборот такое правило, кажется, не действует; раньше не приходилось замечать хоть какую-то заинтересованность со стороны Чуи к его смс-кам или почте. Да и агентство предпочитает больше телефонные звонки. Истинная сущность Дазая любопытна, отчего, подталкивая к телефону, стреляет в голову вопросом: «кто вообще смеет писать Чуе в пять грёбаных утра, кроме него?». Снотворное вновь отправляется в ящик, а Дазай босыми ногами ступает ближе к тумбочке и тянет руки к мобильному. Легко обходит блокировку, убавляет звук, чтобы каждое прикосновение к экрану не сопровождалось никаким должным «буп», а после заходит в сообщения. Если ранее он успокоился спустя часы лежания подле Чуи, то сейчас, когда взгляд скользит по имени абонента и его сообщению, опять приходится ощущать прежние неприятные чувства, что разожглись из-за одной только короткой смс-ки. Честно, ну это пиздец какой-то. Месяц во Франции по какому-то заданию. М е с я ц. Тридцать один день, почти четыре недели. Дазай уверяет себя, что отвечать не стоит, это не его сообщение, не его диалог и вообще это Мори Огай, с которым у Дазая тоже нереально сложные отношения. И даже если тот в курсе, а тот в курсе, насчёт их особой связи с Чуей, то палить в лишний раз тупо не стоит. Ведь Чуе влетит, что он читает все сообщения, хотя Дазай опять уверен, что Огай в курсе и этого. Возраст босса ещё не тот, чтобы не додуматься до таких очевидных вещей. Так что он быстро стирает набранное им короткое «охуел?», а телефон возвращает на место. Лёгкая вспышка раздражения всё-таки чуть не создала глобальных проблем. На самом деле всерьёз стоило бы принять таблетки от Йосано-сан перед сном. Месяц во Франции. Почти десять тысяч километров между ней и Японией. Вдох-выдох. Мысль о сжигании паспорта Чуи не вариант — наверняка для миссии ему выдадут другой. Мысль вообще хоть как-то отговорить бредовая, провальная во всём. Во-первых, это проявление истинных эмоций и слабины. Во-вторых, Чую остановить перед выполнением работы н е р е а л ь н о. Теперь осталось убедить себя, что месяц — это не так уж много. Не четыре же года. Вернувшись в кровать, Дазай вновь лезет к Чуе, залезает почти что тому на грудь и тычется носом в шею. Привязанность — штука пагубная, и он знает об этом уже достаточно давно, но ничего с этим поделать не может. Оно просто… само собой возникло. Как и всё в их отношениях. Ну, а Чуя даже во сне горел чудовищным солнцем, а после тяжёлых недель такой сон необходим для поддержания энергии и терпения, ведь у него последнего и так в обрез, но когда на тебя заваливается целый слон — допустим, гиперболизируем, Дазай чёртов дистрофик — и начинает тереться холодным носом о твою тёплую шею, остаться спящим едва ли реально, поэтому он морщится, открывает один глаз и тяжко вздыхает, глядя на чудовище, решившее его задавить. — Пять ёбанных утра, какого чёрта, Дазай? — ворчит смешным сонным голосом, повернув голову к электронным часам на комоде, вещающим неоновым красным о раннем времени суток. — Где твоя совесть, а. Впрочем, вопрос риторический, её нету у него. Несмотря на ворчание, Чуя прижимается виском к дазаевской макушке, а пальцы правой руки вплетает в лохматые волосы и начинает гладить, словно большого кота, явно спросонья позабыв о том, что он вообще-то его руками своими халковскими больше не трогает, как тот и просил. — Ты хочешь обслюнявить мне всю шею? Становись в очередь, — это он о кошачьем чудовище. Пиздец, наконец, сполз с его головы и теперь мостился где-то между ними, но так удобно и не устроился, вынужденно лапками крошечными перекочевал на дазаевскую сторону и разлёгся во всю свою миниатюрную длину. Рука рефлекторно потянулась к телефону, чтобы проверить на наличие уведомлений, и Чуя, сонно моргая и пытаясь сфокусироваться, пролистал сообщения и обнаружил сверху одно прочитанное, но явно не им. Чуя любил Францию. Косо взглянув на Дазая, он телефон засовывает под подушку и возвращает руку в его патлы. Лишь коротко бормочет: — Любопытному Дазаю в Портовой Мафии нос оторвали. Под утро удаётся обоим уснуть, но у Дазая сон некрепкий и шаткий. Даже сквозь белую пелену выходит чувствовать и слышать топот маленьких кошачьих лапок, или как в комнате в какой-то момент образуется едва слышный сквозняк. Следовало бы закрыть окно, но вставать с нагретого места и отлепляться от Чуи нет желания. Особенно в момент, когда спустя несколько бессонных ночей наконец проваливаешься в желанные объятия сна. Открывает Дазай свои сонные и убитые очи только ближе к обеду, обнаруживая себя уже не на груди Чуи, а вновь под боком. Теперь уже на его прежнем месте устроился Пиздец, дёрнувший ухом, услыхав какой-то шум с улицы. Хоть настроение всё ещё было поганое, но заварить две кружки кофе ему удаётся. Удаётся даже душ принять, марлевые повязки сменить, скрыть с лица усталость за натянутой придурковатостью, а потом выйти в свет к проснувшемуся Чуе и начать этот день. Поганый день по определению, ведь ему придётся расстаться с противным рыжим комком на хер знает сколько. Опять. Он знает, что Чуя действительно безумно любит Францию, каждый раз по-ребячески радуясь миссиям именно на родине парфюмерии и изысканного вина. Он любит её историю, зачитывается в самолётах романами о французской революции и может без труда и акцента заигрывать на этом потрясающем языке с жителями этой чудесной страны, будь то парни, будь то девушки. Может, но прямо сейчас практикует это на чудовище, разбудившем его в пять утра. Правда, вряд ли это самое чудовище улавливает, что с ним заигрывают на малопонятном языке, да ещё и в пижаме, сверху которой одеяло, а в руках сваренный кофе — Чуя десять раз спрашивает про наличие там яда и даже хочет заставить отпить, пока не вспоминает, что тут некоторые сдохнуть хотят. Приходится плюнуть и, облокотившись на кухонный стол копчиком, пить и покрывать матами наряду с комплиментами — потому что этот засранец выглядит чересчур… эм, просто «чересчур» в этих своих домашних шмотках и бинтах. Но это всё озвучивалось на красивом французском, так что Дазаю-идиоту-Осаму никогда не узнать, что Чуя сказал. Само собой, потом Дазай получил подзатыльник, ведь Чуя обыскал всю квартиру в поисках своего свитера, — и таких блядских свитеров свет не видел — а всё это время в квартире был только Дазай, значит, он его куда-то и засунул. Нет, конечно, Чуя погипнотизировал подозрительностью Пиздеца, но ребёнок умел то, чего не умел Дазай: строил невинные котячьи глазки, что все подозрения автоматически снимались. — Не забудь про мой сувенир из Франции. Но только не притащи второго кота. Чемодан был с горем пополам собран, а за окном уже садилось солнце, разливая мягкий оранжевый закат по белоснежному ковру в гостиной и дизайнерской мебели тёплых оттенков, когда Чуя начал нервничать и наорал в трубку на водителя, сообщившего, что машина подъехала и ожидает. Надевая шляпу перед зеркалом, он смотрит в отражения то кота, то Дазая, а потом отводит взгляд раздражённо и поправляет причёску в десятый раз, когда его палят. У них редко бывали настолько долгие прощания друг с другом. Чуя никогда не прихорашивается перед зеркалом та-ак нереально долго, а Дазай никогда не чувствует себя опущенным ниже плинтуса от осознания нежелания отпускать Чую прямо сейчас. Но сегодня в прихожей царит несколько иная энергетика, несхожая с предыдущими. Без сомнений, в воздухе кружит что-то тяжёлое, давящее после одного только лишнего глотка кислорода. Однако вместе с этим присутствует нечто, что хочется именовать исконностью, но Дазаю же чуждо подобное. Чуя — самый настоящий слизняк, что медлит и никуда не торопится. Только в данную минуту язык не поворачивается сказать так, чтобы не подтолкнуть того скорее к двери. Даже тот самый свитер, который втайне раздражает всем своим видом, удалось заныкать под матрас в попытке позабавиться слоняющимся туда-сюда по квартире Чуей. И, может быть, немного его задержать. Впрочем, прощаться Чуя не умел и учиться не собирался. Вот это всё обжимание на прощание, «буду скучать», «звони» — не для него. Он и так знает, что будет. Как и то, что звонить во время таких командировок можно очень редко, да и удаётся по времени не всегда, поэтому смс-ки в помощь, ну и звонок в три часа ночи раз в две недели. Поэтому и махнул рукой, схватил чемодан и молча зашагал к двери, пока за спиной не раздалось тихое и протяжное «мяу». Мяу блять. Чуя дверь так и не смог открыть. — Ну блять, — громко проругавшись, он разворачивается и делает два шага — их оказывается достаточно, чтобы схватить Дазая за шкирку и притянуть почти впритык эту наглую рожу к своему лицу. — Не сходи с ума тут, ясно? Убьёшься — урою за то, что лишил меня удовольствия сделать это с тобой самостоятельно. — Не думаешь, что ты слишком высокого мнения о себе? Ради тебя еще убиваться, — Дазай фыркает, криво улыбаясь и со спокойствием глядя в глаза напротив. — Мы с котом обойдёмся и без тебя. И с этими словами всё-таки прижимается к губам Чуи всего на пару секунд, обходясь без зубов и излишних слюней. Такой поцелуй несвойственен ни одному из них, в чём и кроется вся прелесть таких невинных действий. Может, это та самая искренность, о которой следует только догадываться. Язык поцелуев Двойного Чёрного перманентен и не склонен к переменам априори, являясь константой и пугающей стабильностью. Пугающей лишь из-за того, что в такое трепетное выражение чувств эти двое смогли впихнуть столько агрессивности и болючести, что хватило бы на всех неодарённых в Портовой Мафии. Есть ещё поцелуи, встречающиеся реже: «я пьян и могу себе позволить», «закрой свой ёбаный рот», «мы за одну ночь положили целую организацию, пиздец мы классные», и тому подобное. Но, насколько Чуя помнит, поцелуя «не сваливай в свою дурацкую Францию» у них не было. Теперь будет.