Ласточка и иголки

— Может, лучше всё-таки в салоне? — Что, зассал, Нанджо? Ручка дрогнет? — Ладно, только не ной мне потом, что что-то не так или что я сделал больно. Каору кидает Коджиро в рожу тапки. Потому что, во-первых, в доме Сакураяшики тапки для гостя — маст-хэв, а во-вторых, что за хрень? Не будет никто ныть. Может быть, он, Каору, только того и хочет. Ну, чтобы больно было. В народе говорят, клин клином вышибают. С тех пор, как Адам исчез из их жизни так же резко, как ворвался туда, у Черри дыра в груди, и она то и дело болит. Черри думает, если проделать в груди ещё пару дырок, будет не так заметно. Боль будет глушить боль. У живых существ вообще с болью странные отношения: они её ненавидят, но всё-таки она их спасает. А ещё иногда, когда боли немного, но вполне достаточно, что-то в ней заставляет мозг прикайфовать. Так не у всех, но у Черри — да. Его отношения с болью не то, что странные — ебанутые. И отношения с Коджиро, который Джо, у него ебанутые тоже. Они не решаются математически, не выводятся ни в какую логику, но Черри знает одно: Джо никогда не ранит его душу. Поэтому сегодня Джо будет ранить его тело. Иглы, вата, спирт, перекись и похожие на ножницы медицинские зажимы на белой простынке выглядят по-хирургически серьёзно. — Сестра, скальпель! — шутит Коджиро, плюхаясь на диван, и Каору расходует всю силу воли, чтобы не обозвать его клоуном. Вместо этого спрашивает по делу: — Бухло взял? Джо шуршит пакетом: — Вино белое покатит? — Я тебе не барышня, — Черри цокает языком (проколотым, конечно же). — Уж и пошутить нельзя, — Джо обидчиво хмурится и достаёт виски, которое не так-то просто было раздобыть. Бутылку у него тут же отнимают. То, как щепетильно Каору разливает напиток в низкие бокалы, вообще никак не стыкуется с жадностью, с которой он проглатывает свою порцию. Хмельной ручеёк жжёт выбритый подбородок. Несколько капель едва не попадают на форменную рубашку: Каору её вовремя расстёгивает и — чёрт бы уж с ним — снимает окончательно. Всё равно без этого никак. На Коджиро верх от формы да джинсы, и ему приходится закидывать галстук за плечо, чтобы тот не мешал стерилизовать иглу. — Ну что, начинаем? — Погоди, дай, свет включу, — Каору дважды хлопает в ладоши и с гордостью наблюдает удивление друга чудесам науки. — Охренеть, — говорит Джо. — А музыку он включить может? — Она, — поправляет Черри и тут же обращается к «умному дому»: — Симка, включи Limp Bizkit. В колонках начинает играть «Keep rollin’». — Классно! А хлопать обязательно руками? Что будет, если по жопе шлёпнуть? — Может, хватит о задницах думать? — укоряет Каору. Хотя, вообще-то, он не против, но только если Коджиро думает об одной определённой заднице. Музыка сменяется на Crazy Town. Черри собирает волосы в небрежный хвост. Он полупьян, но его трясёт, и это наверняка заметно. Хочется разрядить обстановку, привычно подстебав Джо из-за какой-нибудь херни, но тот, как назло, делает всё уверенной рукой, будто по учебнику. Будто не в первый раз. От зажима левый сосок сперва холодит, а потом жжёт, и это представляется хуже, чем сам прокол. Черри ждёт, чтобы всё поскорее случилось, а Джо никак не может нормально поставить иглу и тянет время, выверяя нужный угол. Черри честно сам не поймёт, чего вдруг так парится: губу ему вообще колол кто-то на заброшке. А сейчас, дома, среди идеального порядка родных вещей, сердце так колотится, что висящий на соске зажим дергается ему в такт. Черри кажется, он готов, но это только кажется. Это только до первого укола, когда он непроизвольно вздрагивает, резко втянув под рёбра воздух. Джо дожимает иглу, и Черри ощущает, как его собственные глаза горят влагой. Тело не обмануть: тело чувствует боль. Черри чувствует облегчение. Его мышцы обмякли, и чтобы не упасть назад, он рефлекторно хватает Джо за шею. Тот закручивает серёжку-штангу у Черри в соске, а потом поднимает глаза и вдруг спрашивает: — Почему «Симка»? Черри бессильно кивает на стену, где у него висит плакат с Симкой-Ласточкой из Air Gear. Тихий гимн безвозвратному две тысячи седьмому. Джо понимающе кивает: — На тебя похожа. У Черри нет сил ему вломить. А вообще-то, он, наверное, прав: у Симки-Ласточки длинные розовые волосы, а на ногах — ролики с крупными колёсами, совсем, как у Черри на скейте. Она тоже не боится высоты, любит прыгать по крышам и разгоняться до первой космической скорости. Вот только её не существует. А Черри существует — и дрожит. Дрожит, пока Коджиро не перехватывает его за бедра и не валит спиной на свои колени. Сам промазывает мокрой ваткой правый сосок, сам подцепляет его зажимом. Наклоняется вдруг к растерянному Каору, близко шепчет на ухо: — Всё в порядке будет, ласточка. — и Черри не уверен, что это относится только к пирсингу. Боль, которую он так искал, проходит сквозь крохотный сгусток плоти раскалённой стрелой, открывая в потолке дверь в небеса, и это именно то, чего хотелось. «Этого достаточно», — думает Черри, но Джо наклоняется, слизывая сбежавшую вниз от соска струйку крови, и небеса с потолка вдруг падают Черри на голову. А может, он сам к ним взлетает.

***

Черри больше не катается на скейте и собачится со всеми в школе. И если второе ему, в общем-то, не в новинку, то первое заставляет Джо не на шутку волноваться. Лучше бы и правда катался, чем вот это вот всё. — Своё мнение засунь знаешь куда?! О, или тебе с этим помочь? — Черри едва не плюёт в насмешливую рожу однокашника, и Джо, если честно, может его понять: второй раз за сегодня доебались из-за серёжки в губе. Это если не считать замечаний от преподов. Впрочем, последние уже смирились: по их мнению, хоть Каору и парень с мозгами, ничего путного из такого бунтаря не выйдет. Сдохнет где-нибудь под лавкой лет через семь. Коджиро с этих учительских предъяв только и может, что ржать. Уж он-то точно не даст Каору сдохнуть ни через семь лет, ни сейчас. А сейчас, кстати, есть все шансы: Черри откровенно нарывается на драку с обидчиками, и ему, похоже, скоро врежут. Джо этого очень не хочет. Потому что если хоть один розовый волос коснётся асфальта школьной спортплощадки, Джо за себя не отвечает. Подойти, широкой ладонью ударить по центру груди да оттеснить Черри чуть назад, чтобы не борзел — дело для него привычное. Непривычно то, что Черри от этого вдруг присмирел и смотрит куда-то мимо всех, вопросительно приоткрыв рот. — Всё ок? — уточняет Джо на всякий пожарный, но ответа не получает. Он хочет отнять руку от чужой груди, но ему не дают: Черри крепко прижимает к себе его ладонь, накрыв своей. Ладно, думает Джо, чем бы дитя ни тешилось… И позволяет увести себя обратно в корпус под крики, насмешки и мат им в спины. Вот так, в этом странном сцеплении рук, они умудряются преодолеть все этажи школы до самой крыши. Когда дверь перед ними открывается и яркое солнце бьёт в глаза, до Джо вдруг доходит. Проколам Каору уже два дня, соски бережно заклеены пластырем, но это не спасает их от натяжения рубашки. Особенно когда кто-то делает вот так: Джо собирает пальцами белую ткань под своей ладонью в складки. Черри тихо шипит, но не огрызается. — Больно? — спрашивает Джо. В ответ его самым наглым образом целуют. И, словно в отместку за всю эту историю с рубашкой, хапают за промежность. Люди, которые боятся боли, на скейте не катаются. Люди, которые катаются на скейте, к боли привыкли. Но бывают и те, кто больше, чем привык. Кому нравится. Вот, о чём успевает подумать Коджиро до того, как губы Черри отключают ему мозг. На крыше после уроков никого нет. В этой школе так всегда. Все знают, что после обеда тут тусуются какие-то опасные неформалы. Джо с Черри повезло, потому что эти опасные неформалы — они. Но всё-таки отсасывать своему вроде-как-парню прямо под открытым ветром звучит так себе, поэтому Черри занимается этим в подсобке, где, кроме пары грабель и метлы, — ничего. У Черри на брюках значок в чёрно-белую клетку, а ещё брелок с надписью «Do the SKA». Брелок без конца клацает о цепочку, когда Черри ритмично и дёргано толкает член Коджиро себе в рот. В этом есть что-то неправильное, тревожное. Коджиро хочется, чтобы он успокоился. Смуглые пальцы вплетаются в розовые волосы, треплют их и ласково гладят, невзначай касаясь каффа на ухе. Движения Черри становятся плавными и мокрыми. Губы его, наконец расслабляясь, впускают ствол внутрь до упора. Стальная бусина на горячем языке не оставляет Джо и шанса на вменяемость. Джо видит небо. Это не глюк, не фантазия и не метафора. Небо прямо там, за маленьким окном подсобки. В нём плывут облака и вьются ласточки. Джо опускает голову, отдышавшись немного, и думает, что его ласточка так больна: у неё перебито крыло, и она не может больше летать с себе подобными. Джо обещает себе это исправить. — Пойдём завтра на рампы, — предлагает он. Черри сплёвывает в пакет из-под гренок и убирает волосы с лица. Отвечает: — Не хочу. — Ну, а куда хочешь? — Я не пойду кататься. — Что, разучился? Или завидуешь, что я прыгаю выше? — Отвали. Сказал же, просто не хочу. Если Каору не поддаётся на дешёвые провокации, значит, с ним что-то не так. Джо вздыхает: придётся повысить ставки. — Ладно, Вишня, давай так: замутим гонку. Проигравший бьёт татуху, которую выберет победитель. — Заставлю набить «Не называй меня так» у тебя на лбу, придурок. А лучше — на булках, — Каору смотрит вверх, в жёлтых глазах звенят монетки азарта. Джо улыбается. (Ласточка будет летать).

***

В комнате Нанджо срач девяносто девять процентов времени из ста. Шмоток у Джо немного, но они ухитряются быть везде: обязательный стул с висящими на нём футболками прилагается. Из-под низкой полутораспальной кровати торчат гантели, а ещё — журналы, которые мама даже в попытках убраться не трогает: она говорит, это нормально, что Коджиро в его возрасте так интересуется девушками. Коджиро маму не разубеждает: у них хоть и доверительные отношения, им с папой незачем знать, что все журналы про скейтборд. С девушками у Джо, конечно, клеится, вот только интересуется он в основном Каору. Тот, конечно же, не впервые у него дома: вон, на сероватой стене у окна красуется бережно выведенное баллончиком некое подобие чёрного солнца с остроконечными лепестками. Работа Черри, конечно же. Этот розовый сорвиголова половину местной эстакады разграфитил — его вообще опасно подпускать с краской к ровным поверхностям. Но сегодня Джо делает исключение. Сегодня Джо подпускает его с чернилами к собственной заднице. Он не представляет, как до этого дошло и когда его собственный пранк вышел из-под контроля, но слово пацана надо держать. — Уверен, что справишься? — Поздно давать заднюю, горилла, ты сам всё придумал. — Я предлагал победителю выбрать рисунок, а не колоть его самому. — Ты мне не доверяешь? С Черри совершенно невозможно спорить. Из его уст течёт яд, даже когда он, спокойно развалившись на подоконнике, курит в окно второго этажа. Отъезд семейства Нанджо на выходные — редкий случай, надо пользоваться. Джо дико хочет съязвить в ответ, но как можно, когда даже в самой хулиганской позе, в драных джинсах и окутанный токсичным облаком никотина, Каору такой красивый, что ничего, кроме молитвы, в его адрес не произнести? Джо знает только пару буддистских мантр, поэтому молчит и ложится на кровать лицом вниз, смиренно ожидая своей участи. Может показаться, что ему вся эта затея в падлу, но на самом деле Джо счастлив. Его ласточка вновь начала летать, а на остальное ему от души плевать с Токийской телебашни. Черри клацает инструментами у него под боком, раскладывая всё в нужной последовательности. Игла выглядит громоздкой, тупой и больше походит на вязальную спицу чьей-нибудь бабушки. Джо таким не напугать, его волнует другое. — Какой рисунок? — Тихо. — Скажи уже. — Отвернись. — Каору! В ответ Коджиро со всей силы вмазывают лицом в подушку и держат так одной рукой, другой стаскивая с него спортивки ровно до половины ягодиц. — Посмотрел бы я, как ты будешь объяснять эту татуху своим цыпочкам. — Единственная моя цыпочка прямо сейчас сама мне её и бьёт, — Джо излучает сарказм и видеть не видит, как Черри улыбается. Ему смешно, насколько это правда. Но надо же как-то показать, что обиделся, так что приходится побольнее кольнуть Нанджо иголкой в ягодицу. В воспитательных целях. И тут же смазать вазелином, как бы извиняясь, но на самом деле лишь исполняя один из обязательных элементов процесса. Хендпоук — штука непростая, и смазку лучше не жалеть. Облажаться Каору не имеет права: задница Джо для него имеет особую сакральную ценность. Чтобы Черри Блоссом позволил кому-то другому коснуться её? Никогда. А уж колоть на ней что попало тем более воспрещается: если бы Джо узнал, сколько вечеров Каору листал справочники по каллиграфии, обязательно затроллил бы его. Хотя и так затроллит, когда увидит. Каору старается об этом не думать: бить татуху вот так на глаз, без трафарета — дело не из лёгких. К счастью, именно этот иероглиф Сакураяшики способен отрисовать хоть с закрытыми глазами. Главное, не отвлекаться. Например, не вспоминать, как вчера на уроке Нанджо наклонился к его уху и прошептал, что «ласточка» по-английски звучит так же, как «глотать». Черри тогда случайно прокусил себе губу и, наверное, немножко сгорел. Сейчас спасает монотонность процесса: зачерпнуть краску, нанести вазелин, натянуть кожу, проколоть, вытереть салфеткой. Бесконечный цикл в десятках повторностей, от которых спокойно. А ещё от того, что на Джо жёлтая футболка с лого «Reel Big Fish» и его хочется обнимать. Телячьи нежности. Дыру в груди словно набили сладкой ватой. Даже почти исчезла охота сломать старый скейт, на котором как-то раз по приколу расписались они все втроём. Ну, с Адамом. И всё-таки это мерзко: писать на чужих скейтах и сердцах своё имя, а потом сваливать в закат. Черри смотрит на иероглиф «Сакура» у Джо на бронзовой коже и решает, что никогда так не поступит. Можно сказать, он только что пообещал. — Ну всё? Можно смотреть? — не успевает Черри заклеить рисунок заживляющей плёнкой, Джо приподнимается на локтях и выгибается в попытках оценить результат. Каору пялится на его мускулистые плечи, стройную талию, и от разницы в их обхвате у него пересыхает во рту. Пиздец. Джо наконец находит зеркальце и, рассмотрев тату, нехорошо приподнимает густые брови. — Серьёзно? Сакураяшики, блин, ты меня чё, подписал? Звучит крайне сурово, но Каору и ухом не ведёт: он давно научился отличать настоящую злость Нанджо от фейковой. Сейчас Джо не злится, хотя имеет полное право. Его буквально пометили как свою собственность. Ожидаемо, что ему хочется сделать то же самое. Вот только Коджиро, похоже, позабыл, что уже это сделал. Не лишним будет ему напомнить. Каору расстёгивает рубашку демонстративно медленно, чтобы помучить ожиданием, и с осторожностью отклеивает с груди свежие пластыри. Кожа под ними кажется чуть влажной, а шоколадно-тёмные соски выглядят почти зажившими — их выдаёт лишь слабое покраснение вокруг ареол. Взгляд Джо теряет осознанность, плещется мутной водой, словно под гипнозом. Каору кажется, он разучился моргать. Но одного взгляда для Джо мало: рука рефлекторно тянется к заветной кнопочке соска и замирает в миллиметре от неё. Черри его не останавливает, потому что Джо у него не дурак. Джо не станет беспокоить недельной давности прокол ради мимолётной слабости. Вместо этого он мягко огладит ареолы, разомнёт кожу вокруг тёплыми пальцами, потом очертит каждый бугорок влажной дорожкой поцелуев. Каору радуется, что решил оставить без татуировки его лоб, на котором сейчас так отчётливо читается «Всю неделю я думал только об этом». Да чёрт, будто бы сам Каору не думал! Каждый раз, протирая проколы перед сном или задевая ненароком в душе. Каждый, сука, раз. Как бывает хорошо, что Джо никогда не довольствуется малым. Штанги у Черри в сосках, конечно, красивые и блестящие, но этого недостаточно — Джо нужно больше меток. Он помечает грудь Каору ещё и красными засосами, рисует ими ожерелья по шее, и Каору не может это выдерживать. А ещё того, что у Джо наполовину спущены спортивки, откуда торчат его зелёные, как мох, лобковые волосы до пупка. Каору ненавидит полумеры, поэтому стаскивает с Коджиро штаны окончательно. Какое совпадение, что под ними совершенно случайно (неужели) обнаруживается стояк, а у Каору с собой совершенно случайно (конечно!) баночки не только с чернилами и вазелином. Джо обычно ворчит после того, как Черри покурит, но сегодня ему пофиг. Сейчас они целуются так, как будто хотят друг друга сожрать. А потом Джо разворачивает Черри лицом в пахнущую собой подушку и неугомонно трахает, держа под грудь, чтобы всё ещё сверхчувствительные соски Черри ныли и отзывались на каждое движение. Черри больше не чувствует дыры посередине груди. Рану, что оставил Адам, Коджиро закрывает своей большущей рукой. Болезненные укусы Адама на белом теле Черри Коджиро закрашивает бессовестно ласковыми поцелуями. Он стирает с Каору прошлую боль без следа. Очищает его, осквернив. И Каору голоден до этой сладкой боли. Куча салфеток на кровати очень кстати, потому что Каору ненавидит кончать куда попало, а ещё ненавидит, когда кончают на него или внутрь. Впрочем, и тут Джо — единственное исключение. Ему простительно почти всё, главное, чтобы сам он об этом не знал. А ещё Каору бесит вкус подушки, но другого способа не стонать в голос он ещё не изобрёл. Зато теперь туловище кажется невесомым и каменно-тяжёлым одновременно, и это чувство сродни полёту ласточки. Из Каору наконец уходит вся боль. В объятиях Коджиро он кристально чистый, сияющий в темноте упавших сумерек, как будто на него высыпали гору блёсток. И Джо любуется этим, абсолютно не скрывая. Черри кажется, ему вот-вот признаются в любви прямым текстом. Вместо этого Джо интересуется: — Карбонару хочешь домашнюю? — С каких пор ты готовишь что-то, кроме онигири? «С тех пор, как в ту школьную поездку ты уплетал итальянскую еду за обе щёки», — мог бы сказать Джо, но просто переспрашивает: — Так хочешь или нет? Черри долго медлит, взвешивая все «за» и «против». Как это всё-таки по-японски — маскировать такие признания диалогом про еду. Наконец острый кончик носа утыкается в зелёную шевелюру, металлическое колечко на губе скользит по жёсткой щетине. — Очень хочу.