это любовь или это паррранойя

Антон иногда делается сам не свой, буквально на ровном месте. Может совершенно спокойно — ну, в его понимании «спокойно», естественно, — заниматься своими делами, и вдруг — когда ничего не предвещает беды — в одно мгновение стать злющим и горячим, словно невидимый чёртик, прописавшийся на левом его плече, до этого молчавший, без предупреждения больно кусает за ухо и сладострастно шепчет «это он во всём виноват, абсолютно во всём», или что-то в этом роде. Антон чёртика своего всегда слушает: взвивается, словно ему в штаны спортивные цветастые кто углей насыпал, и принимается вертеться в поисках обидчика, сквернословит ужасно, хуже любого уличного пропойцы, смотрит на всех бешенкой, пока не находит искристым взглядом причину своего изменённого состояния, и вот тогда становится худо уже всем окружающим. Причиной немотивированных вспышек агрессии неизменно — без единого исключения — всегда является только Арсений. — Бесишь, — шипит Антон, морща нос и приподнимая верхнюю губу, так, словно воображает себя, как минимум, только что перекинувшимся оборотнем, жаждущим крови. — Сука, как же ты бесишь! Чего ты сидишь тут вообще?! Чего пялишься? Что удивительно — все эти истерики производят неизгладимое впечатление на всех, кроме как раз самого Арсения, который на всё это рычание только спокойно пожимает плечами и улыбается буквально безмятежной улыбкой, куда больше подходящей какому-нибудь несколько веков назад канонизированному святому, а не простому в целом, категорически смертному парню, не успевшему ещё даже толком воссиять на телевизионном Олимпе. — Ну, — говорит он, и смотрит Антону прямо в глаза, — ты же ко мне обращаешься. Было бы очень невежливо с моей стороны не повернуться к тебе, чтобы выслушать, не так ли? Между ними такое электричество искрит, что можно было бы пару лет освещать добрую половину планеты, — окружающие стараются мобилизовать силы по возможности, и быстренько ретироваться на безопасное расстояние. Арсений улыбается, а Антон — естественно — бесится пуще прежнего, разве что не плюётся ядом, и смотрит на беззащитное горло бесючего этого типа так яростно и жадно, словно жаждет вцепиться в него зубами так, как иные изголодавшиеся безумцы жаждут секса. Арсения всё это откровенно веселит — ничего-то он не боится, ни единая мурашечка по коже не проскользнёт (трижды ха, конечно), и Антон сходит с ума: вцепится пальцами в подлокотники, в край столешницы, в собственные манжеты — и дышит так, словно в боку у него огромная рваная рана, сочащаяся не кровью даже, а отборным ядом. Только что до яда святым? Наверное, если бы Арсений реагировал хоть на капельку более логично и по-человечески, Антон перебесился бы как-нибудь, успокоился, перегорел, истратив весь свой сухой чистейший порох. И — кто его разберёт? — возможно, Арсений понимает это прекрасно. Быть может — кто его разберёт? — поэтому и издевается, бесит специально, словно играет с зарвавшейся мышкой сытый кот: сломаешься ли, вспыхнешь уже не метафорой, выйдешь, наконец, из берегов, затопив кристально чистой неразбавленной яростью всю вселенную? То, что, случись это, самого Арсения похоронит под завалами первым, его не волнует совершенно. — Ты бы пасть свою закрыл, а то я же не сдержусь. — И что сделаешь? К этому моменту в высшей мере странного диалога, как правило, в помещении не остаётся ни единого свидетеля, потому что помирать во цвете лет, случайно встряв между двумя огнями, нет дураков. Антон злится и мучительно жмурится, собственный язык жуёт до солоноватого привкуса во рту, потому что противопоставить этому буддийскому спокойствию ему категорически нечего, сука Арсений не даёт ни единого шанса развязать полномасштабную войну, и аргументы теряются в пересохшей от ярости глотке, выходя в наэлектризованный воздух лишь тихим грудным рычанием. Вообще-то, это даже красиво. — Тебе бы потрахаться хорошенько, душа моя, — мурлычет Арсений, с бесстрашием камикадзе буквально засовывая голову в огнедышащую пасть. — Так, чтобы до обморока, знаешь. Чтобы ног не чувствовать. — Нормально я трахаюсь! Арсений с явным сомнением смеётся в кулак, и смотрит почти ласково, мол — ну что ты мне сделаешь, маленькая нервная детка? — Как же ты меня бесишь! Чего ты доебался? — Вообще-то, — со значением выговаривает Арсений, не напрягаясь ни единым мускулом, с нажимом выделяя местоимение, — это ты доёбываешься каждый раз, мой хороший. А я просто тебе отвечаю, потому что я вежливый. Все эти блядские обращения вроде «душа моя», «мой хороший», «милый» и «солнышко», коими Арсений сыплет, тварь такая, ровно там, где у Антона больше всего зудит, последнего буквально доводит до белого каления. И Арсений знает это слишком хорошо. Знает, и всегда прицельно точно давит на самое больное. — Да пошёл ты, — выплёвывает Антон, вскакивает на ноги, врезается плечом в дверной косяк, когда уносится на первой космической в сторону курилки, и Арсений, оставшись в одиночестве, только качает головой. Как правило, переждав бурю в укрытии и постепенно возвращаясь в мир, когда буря эта стихает, коллеги стараются делать вид, что ничего не было, потому что обычная человеческая психика просто не заточена под то, чтобы воспринимать подобные сцены. Но в какой-то момент Димка, открыв окно в офисе, чтобы немного прогнать ещё искрящие в воздухе отблески электрических разрядов, смотрит на Арсения долгим внимательным взглядом, и улыбается немного нервно: — Может, вам уже друг с другом потрахаться? А то заебали оба, честно слово. Арсений на это только усмехается, отрицательно качая головой, потому что он ни на какие уступки идти не намерен — вот ещё. — Думаешь, это ему поможет? — Недостаток витаминов Е-Бэ-Цэ налицо, дружище. Он, такими темпами, скоро вспомнит, что такое юношеские прыщи и прочие радости пубертата. Пожалел бы пацана. — Да ну, скажешь тоже. — Ой, вот это вот кокетство тебе совершенно не к лицу, мой друг. — Пусть барышня его с этими проблемами разбирается, а я пока в красный секси-крест не записывался. — Какая барышня? — Да какая угодно — мне-то откуда знать, что у него там? Дима только поднимает руки в жесте полной капитуляции, и задумчиво глядит в открытое окно, жадно вдыхая свежий майский воздух. — Угораздило же всех нас быть свидетелями… вот этого мракобесия. Жуть какая-то. И с чего он опять взвился? — Ни с чего, как и всегда. Если ты помнишь, я вообще молчал, ничего не делал. Даже не фоткался, да и одет нормально по его меркам — просто настала пора доебаться. — Узнать бы ещё расписание его приходов, чтобы заранее сваливать. — А мне весело, — Арсений тихо смеётся и, чтобы немного отвлечься, делает пару селфи, выкладывает одну в сториз и долго размышляет над очередным безумным хештегом. Если так задуматься, то в первый раз Антон сорвался ещё в самом начале карантина, когда записывал свои «контакты» с самим собой, и, — хоть никто его не спрашивал, — взвился на ровном месте, ставшим уже легендарным, «потому что он нам нахуй не нужён в контактах, ваш Арсений». И потом, Остапа, как говорится, понесло. Поначалу Арсений просто диву давался, даже пальцем у виска крутил молчаливо, а потом вдруг ощутил азарт, щекочущий нервы, и принялся от души веселиться. Честное слово, Антон и без того всегда был милашкой, но в эти свои приходы и вспышки — просто лапочка. Лапочка. Если честно, Арсений — то ещё ебанько, совершенно неизлечимый. Пожалуй, эти два психа друг друга стоят. Бедняга Дима, вот что. Он-то — вообще не при делах, и глаза б его всего этого Содома и Гоморры не видели вовек, но судьба к нему слишком несправедлива. — Арс, — осторожно, едва сдерживая звон в голосе, просит невольный мученик чужих страстей после очередной перепалки с напряжением в пару сотен тысяч вольт. — Слушай, я тебя заклинаю — уйми ты этого припадочного, честное слово. Он всё хуже себя контролирует. А если его в следующий раз на концерте накроет? — Ну, фанаты будут очень рады, — с просто зашкаливающим спокойствием ответствует Арсений, чем только пуще прежнего убеждает Диму в собственной невменяемости. — Ваши эти игрища всем уже поперёк горла, я тебе отвечаю. Бля, я вам за свой счёт номер сниму… на недельку. Да хоть на год, лишь бы он уже утихомирился. Арсений на это только смеётся, словно всё тут — шуточки и смехуёчки, словно Антон не на полном серьёзе едва держится от того, чтобы вцепиться зубами в дразняще беззащитное его горло, псина бешеная. — И вы с Серёгой год будете за четверых отдуваться? Не думаю, что это хороший выбор. Дима только сокрушённо качает головой. Хотя бы потому, что Арсений так искусно играет словами, в своей коронной манере, ни с чем не соглашаясь, но и не отрицая ничего, что не подкопаешься — лис хитрющий! Такими темпами, чего доброго, уже Дима разбесится и полезет в драку. С обоими. Арсений, безусловно — Дьявол во плоти. Больной на всю голову Дьявол. Иначе как объяснить его шальную, мультяшно-добрую улыбочку, возникающую всякий раз, когда воздух между ними начинает густеть и потрескивать искрами? Внезапная вечеринка по случаю дня рождения одного из бесконечных приятелей застаёт всех врасплох, но отвертеться от неё не получается, да и желания особого нет. К тому же, тлеет в Диме слабая надежда на то, что всё пройдёт более-менее гладко, хотя бы потому, что Антон успел отбесоёбиться этим же утром, а вспышки в нём случаются хоть и всё чаще и чаще, но всё же не каждый день. По крайней мере, пока. Конечно, Арсений успевает смотаться домой перед тем, как отправиться навстречу непритязательным клубным приключениям, потому что в повседневном луке светские мероприятия посещать — вот уж, это ниже его графского достоинства. Он является в средней пафосности клуб в узком пиджаке и удручающе обтягивающих джинсах, — и всё это было бы вполне себе, но вырез на белоснежной майке под пиджаком по глубине напоминает Марианскую Впадину, и Дима грустно думает, оглядев дружочка, что кто-то тут явно намеревается заново раздраконить едва уснувшего дракона. Пидоры неугомонные. Геюги. Нет, всё начинается и правда мирно — Антон развлекается у барной стойки, напрочь игнорируя пока не раздражающего коллегу, а Арсений с царственным видом разваливается на низком диване и просто потягивает слабоалкогольный коктейльчик из высокого бокала. Дима выдыхает через нос, и обещает себе оставаться на пионерском расстоянии от каждого из этих двоих двинутых, чтобы, если что — боже упаси — не попасться под раздачу. Пусть остальные разнимают, честное слово, а он отдыхать пришёл. В плавных переливах красного, синего и зелёного света басы херачат даже не по ушам, а по самому сознанию, и Антон поддаётся настроению, просто наслаждаясь хорошей музыкой со стаканом виски в руке. В заданных условиях он практически спокоен, и ничто не тревожит его перегоревшего утром сознания: красота, песня просто. Арсений наблюдает за ним краем глаза, ничем не выдавая любопытства, но улыбается наркоманом, которому обещали подарить целый мешок лучшего порошка — мечтательно, чуть пьяно, медленно и довольно. И, он, конечно, безбожно ебанутый, но сейчас ни за что не стал бы Антона провоцировать, хотя бы потому, что именинник ничем не заслужил сорванной вечеринки — Антон, если уж возьмётся истерить, не щадит никого вокруг. Вообще-то, Арсений совсем не поклонник клубной музыки, поэтому прислушивается только к битам, бьющим по расслабленным нервам, игнорируя слова, песню за песней. Но идеально выверенная доза алкоголя, общее настроение и полученное утром наслаждение от чужой истерики поднимают настроение до приличествующего обстановке: тянет танцевать. В отличие от Антона, двигающегося, как случайно ожившая коряга, век пролежавшая в болоте, Арсений умеет двигаться. Он знает о себе всё, и не нуждается в комплиментах, чувствуя себя просто отвратительно сексуальным, наверное, для представителей любого гендера. Он встаёт с нагретого места и отправляется ближе к танцполу, просто наслаждаясь атмосферой и самим собой, ни о чём не думает и — святая правда — не преследует совершенно никаких дурацких целей. Может же хороший человек просто выпить и потанцевать, не для кого-то там, а для самого себя? Может, конечно, имеет полное право. Антон замечает его к середине очередной песенки, смотрит несколько тягучих секунд, а потом вылетает из зала, как пробка из бутылки шампанского, которую основательно потрясли, на улицу, чтобы жадно, влажно затягиваться сигаретой, потом второй и даже третьей. Нервишки у него, конечно, пошаливают, и чем дальше — тем хуже. А самоконтроль — ей-богу — никогда не был его добродетелью, даже первой с конца. Когда он возвращается, Арсений всё ещё занят собой и музыкой — чтобы не сказать «занят безудержным сексом с музыкой», и Антон нервно сглатывает. Тугая волна горячего, сладкого, сладостного бешенства поднимается из самой глубины сознания, сосредотачиваясь эпицентром одновременно внизу живота и в самом центре раскалённого лба. Хочется подойти, дёрнуть к себе, выплюнуть несколько злых слов, которые, наконец, попадут в цель, заденут, выведут из бесючего равновесия, и… И что потом — Антон вообще не думает, ни разу не успевал додумать до этого момента, полностью сосредотачиваясь на вожделенной цели разбесить, содрать с лица эту мягкую, спокойную улыбочку, пусть для этого и придётся откусить всё лицо целиком. Кровь потихоньку начинает закипать. Стробоскопы словно заклинивает, и мелькающий свет остаётся равномерно красным, то угасая, то вспыхивая, когда душное помещение клуба заполняет отвратительно тяжёлый, как пульс загнанного животного, тяжёлый бит «supermassive black hole» вперемежку с низкочастотным гитарным скрипом. Антон падает на первый попавшийся диван, но не расслабляется ни на йоту, наоборот — с каждой секундой напружинивается всё сильнее, хотя такое напряжение уже вряд ли могло бы быть совместимо с жизнью, если бы речь шла о простом смертном, а не о наглухо отбитом безумце. Арсений чувствует на себе взгляд — один из десятков — самый тяжёлый, масляный, как горящая нефть на поверхности моря, злой и щипкий взгляд, и медленно оборачивается, бесстрашно цепляясь глаза в глаза. И улыбается, сука распроклятая — почти нежно, чуть вопросительно. Впрочем, улыбка эта бесючая почти сразу становится не такой уверенной, когда у Антона что-то кракает в голове, словно последняя лампочка перегорает со стеклянным треском, и он — сам за себя уже не отвечая, беззвучно повторяет звучащее томным стаккато supermassive black hole, и на последнем чуть протяжном звуке «л» открывает рот и показывает танцующему в полыхающем багрянце длинный язык. И нет, это вовсе не выглядит игриво, или дурашливо, как могло бы в иных обстоятельствах. Это выглядит чертовски горячо. И просто одуряюще многообещающе. Антон чувствует какой-то нечеловеческий, пугающе горячий восторг, когда видит, как — всего на несколько мгновений, но всё же! — меняется лицо Арсения, лицезреющего это непотребство. (Где-то неподалёку один Позов впечатывает ладонь в лоб.) Впрочем, эта игра далека от игры в поддавки, и Арсений, насладившись кратким целенаправленным порно без смс и регистрации, берёт себя в руки, и коротко пожимает плечом, словно припечатывает уверенным «недостаточно убедительно», от чего Антон чуть не закашливается. Вот же сука, а! В голове не остаётся вообще никаких мыслей — одни только голые, обнажённые, горящие и воспалённые инстинкты, которые рывком поднимают на ноги, и тащат вперёд — куда там киношным демонам, заставляющим жертву ползать по потолку. Антон догоняет беззаботного и совершенно — убил бы! — спокойного Арсения где-то между выходом и барной стойкой, хватает за плечо, слишком сильно сжав пальцы, так, что чувствует под ними хрупкую кость. Арсений, нацепив на нахальную рожу вопросительную вежливую улыбку, опять даже не берёт в голову испугаться, хотя и оказывается буквально прижатым к стене разъярённым, сладко бешеным коллегой. В ушах обоих ещё звучит отголосками шипящий голос, выговаривающий, как заклинание supermassive black hole supermassive black hole supermassive black hole. — Ты что-то хотел? — Ты бесишь меня, — рычит Антон — низко, из самой груди, и глаза его черней той самой чёрной дыры. — Ты так, сука, меня бесишь! — Ой, ну мы сегодня это уже проходили… Издевается, чёрт безрогий, бесстрашно подходит к самой границе, словно надеется за ней выжить. Антон пересекает горизонт событий, за которым ничто извне уже не может повлиять на два тела, неумолимо и неотвратимо притягивающиеся друг к другу с астрономической скоростью, когда просто поднимает руку, согнутую в локте, заводит её назад, и, не моргая, со всей силы впечатывает кулак в стену так близко от головы всё ещё не теряющего самообладания Арсения, что счёт идёт на миллиметры. Арсений кожей щеки ощущает дрожь напряжённого запястья, и смотрит в кажущиеся сейчас совершенно чёрными глаза. Несколько долгих, бесконечных, оглушительных секунд ничего не происходит, после которых Антон поднимает вторую руку и сжимает пальцы на лацкане чужого пиджака. — Ты поосторожнее, он мне очень нравится, этот пиджак. Он дизайнерский, между прочим, и стоил немало. Антон дышит распоротой брюшиной, и губы его сохнут от частых выдохов до боли, до зуда. — Бесишь. Арсений же тоже, так-то, совсем нездоровый, хворый совсем на всю свою красивую голову, и такой Антон нравится ему сильнее, чем можно осознать. Не продумывая дальнейших действий и, уж тем более, долгосрочных перспектив, он только совсем немного подаётся вперёд, и протяжно, липко проводит языком по горячей щеке, по самому уголку подрагивающих губ, и улыбается, наконец, совсем не так благостно и нежно — о, нет. Жарко улыбается, нагло, криво. — Ещё больше бесишь. — Мог бы просто сказать, что хочешь меня так сильно, а не устраивать этот постоянный цирк с конями, мой хороший. — Не смей так меня называть больше никогда, — хрипит Антон, вовсе не споря с остальным, и от жара его тела, кажется, начинают плавиться пуговицы на многострадальном пиджаке. — Понял? — Как скажешь. Что ещё мне не делать? От этих непрекращающихся издёвок последние нервы в Антоне скручиваются в тугие тонкие жгуты, готовые вот-вот лопнуть. След от языка на щеке, высыхая, стягивает кожу. — Не беси меня. — Мне прямо в туалете перестать тебя бесить, или ты дотерпишь до дома? Это не похоже на поцелуй вовсе — злой, кусачий, агрессивный, бессильно-жадный тычок ртом в рот — но лучше этого не происходило ничего, ни с одним из них. — Стоп, — шипит Арсений от горячего, горячечного, нервного укуса в шею прямо под челюстью. — Я уже не молод для секса в общественных местах. Таксист вспоминает все известные ему молитвы всем существующим богам, стараясь не смотреть в зеркало заднего вида, и выкручивает громкость радио на максимум, но музыка всё равно не заглушает звуков жадных, влажных, нетерпеливых поцелуев. Бедняга наверняка перекрестился, когда два шальных парня чуть ли не кубарем выкатываются из его авто. И да, соседям по панельному дому, которым не повезло жить рядом с Арсением, до самого утра не получается уснуть под аккомпанемент протяжных бесстыдных стонов и глухого стука кровати о стенку. — Ты всё-таки умудрился его успокоить? — интересуется Дима несколькими днями позже, ни разу не омрачёнными истериками и агрессией. — Судя по количеству пятен на ваших шеях, мои мольбы были услышаны? — Кто знает… — Арсений загадочно пожимает плечами, и невольно расплывается в ласковой спокойной улыбке, потому что Антон, услышав это, краснеет, как школьник. Буквально пару часов назад вообще не помнящий о том, что такое «стыд» и «сдержанность». — Опять, блять, эти ваши игрища? — Да я вообще молчу. Дима качает головой, но приходит к выводу, что два пятнистых и слабо соображающих ёбненьких — это куда лучше, чем вечно воюющие и всех смущающие своим плохо скрываемым желанием ёбненьких. — Ну и хорошо. Любите друг друга, дети мои, в любых позах, только не плодите себе подобных — мне бы вас двоих пережить. — Заткнулся бы ты, — слабенько блеет Антон, не знающий от смущения куда деться. — Что ты несёшь вообще… — Ну, а что? Я же ничего такого сказал. Если вам, геюги, необходимо трахаться, чтобы не портить окружающим нервы — трахайтесь на здоровье. Благословляю, и всё такое прочее. Арсений особо не прислушивается — он пристально и внимательно наблюдает за Антоном, и смотрит только на него, когда говорит, вроде бы Диме: — Я бы попросил тебя, мой друг, не высказываться в столь скабрёзных выражениях о моём молодом человеке. Антон поворачивается очень медленно, и в его светло-зелёных глазах читается слишком многое: вопрос, тревога, радость, недоверие… Но он улыбается — совсем не безумно и не дико, когда осторожно кивает, а говорит громко от волнения: — Да, братан. Ты бы выбирал выражения. — О, боже. Мало того, что вы — ебучие геюги, так вы ещё и романтичные геюги. Подумать только — какие страсти царят в Датском королевстве… Антон от возмущения вскидывает неосторожные свои руки-крылья, но не успевает ничего сказать, потому что Арсений просто кладёт ладонь ему на колено, и мягко, успокоительно гладит, едва заметно отрицательно качнув головой. Мол, нечего беситься, и стыдиться нечего — все свои. Но с засосами, пожалуй, стоит быть поаккуратнее. Хотя бы на видных местах. Впрочем… OWARI