В его комнате

Дверь с тихим щелчком закрылась. Шурша белой формой, Райнер сел за письменный стол и опёрся на него локтем. Бертольд подошёл к окну, чтобы приоткрыть раму и закурить дешёвую сигарету. Он присел на крепкий подоконник. Лёгкий ветер начал разносить дым по комнате, цокот женских каблуков легко отскакивал от дорожной плитки, приглушённые голоса что-то обсуждали в вечерней суете. Белая штора, развеваемая порывами воздуха, иногда скрывала Бертольда от глаз. — Опять ты, — кивая на сигарету, Райнер подпёр голову рукой. Бертольд опустил лицо в пол, выдыхая витиеватое облако дыма. Из окна — детские радостные визги. — Моя комната, хочу и курю, — снова затянулся, прищурившись глядя на Райнера. Курить он начал сразу после возвращения, чтобы хоть как-то унимать дрожащие руки и воспоминания о животных криках, свисте приводов и нервных тиках, но Райнеру это не нравится. Говорит, что потом будет ещё хуже, чем могло бы быть. — Тогда в следующий раз пойдём ко мне, ты же знаешь, что я против. — Знаю, — немного виновато. Бертольд согласен с ним, но ничего другого придумать не может. Половина сигареты уже скурена, пепел сыпется в подколотую старую тарелку, что стоит на подоконнике. Райнер несильно хмурится, моргает и снова скучающе оглядывает комнату. Желтоватые тонкие обои с оранжевыми узорами, сервант у дальней стены и шкаф около двери, оба со скромными резными орнаментами. Это жильё им положено, как воинам. В Либерио комнаты холоднее, мебель вся покоцана и пахнет стружкой, которая остаётся внутри от жуков-короедов. Эти комнаты лишь чуть лучше. Над одноместной кроватью тикают деревянные часы. Половина девятого вечера. Своя комната Райнеру кажется несколько пустой, по сравнению с этой. Может, она просто больше. А может, в этой они просто бывают чаще, и она стала роднее. Одна из чашек уже по умолчанию считается Райнеровской. Ещё Райнер знает, сколько птиц вышито на декоративной салфетке серванта — семь, и что обои около двери отклеиваются, поэтому они задвинули их шкафом. Бертольд докуривает и бросает бычок в сымпровизированную пепельницу, слезает с подоконника, вытягивая длинные руки перед собой: — Иди сюда, — Райнер встаёт со скрипящего стула и обнимает Бертольда за талию, кладя лицо на чужое плечо. Он такой тонкий по сравнению с Райнером. Кажется, что ещё чуть-чуть, и его рук бы хватило, чтобы обнять его два раза. Усталость давит на пятки. Райнер подрос, Бертольд тоже и даже больше. Настоящая дылда. Руки Бертольда ложатся вокруг его плеч, щека подминает светлые волосы. — Сегодня собрание было таким скучным. — Не говори. Ты ушёл, а на меня потом Галлиард опять гавкать начал. Мне кажется, я даже не понял, за что на этот раз, — Бертольд немного улыбнулся и поцеловал его в висок, представляя вечно недовольное и высокомерное лицо Порко. — Пусть злится. Может, ему так лучше. Только ты не грызи себя, думаю, он из вредности. Всегда ведь таким был. Не грызёшь? — Бертольд отстраняется и смотрит ему в лицо. Райнер молчит и не хочет встречаться взглядами, только сильнее обнимает, считая проплывающие в воздухе пылинки. Как ему не грызть себя. — Райнер… Им обоим тяжело после возвращения, особенно Райнеру, который взял на себя всю ответственность за провал, за потери, за затраты. Его почти лишили брони, а Бертольда почти лишили Райнера. Был ли смысл возвращаться, если их ждал такой конец? К счастью, Райнер смог доказать, что ещё нужен и способен постоять за Марли, разбрасываясь осколками себя, сотрясая землю громадными падениями. Броня не исчезает и остаётся лежать на земле напоминанием для всех. Бертольд и Райнер будто снова оказались на вражеской территории. Они теперь знают, что нет и не было никаких ужасных демонов, только обозлённые обстоятельствами люди, но вынуждены делать вид, что свято чтят своё государство, корча серьёзные рожи и поддакивая верхушке. Они грустят в тени, глядя на детей, в светлые головы которых вдалбливают необходимость ружей, в чьих маленьких ладонях ненависть становится самым действенным оружием. Когда-то они были такими же. Только понимающие взгляды, переброшенные через стол, и маленькие общие миры, который они создали в своих комнатах, не дают мыслям сгнить. — Райнер, не надо, ты лучше всего того, что говорит Галлиард. Ты лучше всего этого мира, — Бертольд берёт его за руку, не переставая обнимать, и целует выступающие костяшки, — самый добрый, самый храбрый, самый красивый, — на последнем слове Райнер фыркнул, пытаясь не дать глупой улыбке расплыться на лице, — Я понял, помолчи, — каким-то образом у Бертольда всегда получается поднять настроение. За лёгкими добродушными словами кроется самая нежная и искренняя забота, которую Райнер знал. Бертольд тихонько засмеялся, краснея. — Дай последнее сказать, — Райнер никак не может перестать улыбаться, поэтому отворачивается, уткнувшись щекой в чужую грудь. Уши щиплет пряная краска. — Говори. — Ещё ты самый любимый. — А ты самый невозможный. Марш в кровать, — Райнер шутливо оттолкнул его и отвернулся, принимаясь растёгивать строгую форму. Бертольд, смеясь, закрыл окно и задвинул шторы. На подоконник ссыпалось немного штукатурки. Было ещё достаточно светло, чтобы приглушённого тканью света хватало. Он потихоньку разделся, повесив одежду на витиеватую спинку кровати, и сел на её край. Холодный пол холодил жилистые ступни, свет лёг бледной полоской на смуглой коже. Бертольд шевелит пальцами ног, смотря, как искажается луч. Райнер аккуратно сложил рубашку на стуле, всё ещё стоя спиной к Бертольду. Он похудел, мышцы стали чётче, бледная кожа плотнее обнимает таз и рёбра. Ему больше не нужно использовать УПМ, поэтому руки стали мягче. Райнер разворачивается, совсем не стесняясь ни своей, ни чужой наготы. Сколько ночей они провели под боком друг друга? И сколько из них сопровождалось тёплыми, изучающими прикосновениями? Он подходит к Бертольду и целует в лоб, прикрытый короткими волосами, подаётся сильнее вперёд, чтобы Бертольд опустился на подушку. Вместе, будто единое существо, они залезают на кровать. Райнер медленно целует дорогие ему черты, обводит губами родинки около виска, которые обычно не видно за волосами, прижимается к морщинкам под глазами, которых в последнее время стало больше, целует высокую горбинку носа, которую любит всем сердцем, пока Бертольд обнимает его широко раскрытыми ладонями, оглаживая каждый бугорок и впадинку, до которых может дотянуться. Он делал это столько раз, чертил самые разные узоры — грозовое небо и пшеничное поле, звезду и морскую волну. Сейчас он выводит горы, стойкие и твёрдые, втирает их камни в ступеньки рёбер, чтобы они были крепче и здоровее. Бертольд дышит глубоко и свободно, от этого их груди соприкасаются, и он специально задерживает вдох, чтобы быть ближе — голова начинает немного кружиться. Он приоткрывает поблёскивающие в мягком свете глаза и запускает руку в короткие волосы на затылке, массируя и перебирая, расслабляя. Райнер держит его лицо большой твёрдой рукой, словно хрупкое сокровище, локтём второй упирается в шуршащую тяжёлую подушку. Прижимается к нему всем своим тёплым телом и глубоко, чувственно целует, вспоминая далёкие звёзды и чужие облака, к которым они больше не вернутся. Вкус сигарет ему не нравится, но это можно перетерпеть, ведь главное, что Бертольд здесь. Узловатые пальцы Бертольда давят на поясницу и ягодицы, худая нога обвивает чужую и покалывает жёсткими волосами. Бертольд низко мычит в поцелуй и качает головой, чтобы Райнер отстранился и дал отдышаться. Они крадут друг у друга вдохи с закрытыми глазами, ориентируясь по чужой коже только губами. Райнеру щекотно от его щетины и он улыбается. С ней Бертольд выглядит солиднее, что ли. Оба чувствуют, как другой распаляется, и лица становятся горячее, а вдохи прерывистее. Бертольд мнёт и растирает его ягодицы, целуя чувствительное ухо. Целуй его, куда хочешь, останется ровным в лице, нацелишься на уши, жди сведённых стыдом бровей и красных щёк. Поэтому Райнер так любит его голос, низкий, тихий и бархатный, как чай в поздний вечер, тёплый. Он любит прижиматься к тонким губам и слушать, как Бертольд не торопясь рассказывает о новом кандидате, которого зовут Удо, о том, какая каша в столовой по утрам несладкая. — Можно? — хрипловатый голос звучит громче любой сирены, импульс разносит его по нервам. Бертольд чувствует, как биение сердца эхом отдаётся по всему телу Райнера, как подрагивают его пальцы на щеке во время ударов. — Конечно. — В ящике шкафа. — А дальше убрать не мог? Я не полезу. — В следующий раз переложу. — Не пойду, давай так. — Райнер. — Нет. — Рай-нер, — Бертольд настолько недовольно свёл брови, что ему пришлось сдаться. Всегда хочет для него лучшего. В отместку Райнер ущипнул его за костлявый бок, а после прошлёпал голыми ступнями по деревянному полу к шкафу, в котором лежала смазка. Кинул её Бертольду. Становилось темнее, причудливые тени расползались по комнате, заставляя её искажёнными двойниками. Ещё немного и на улице включат фонари. Когда Райнер вернулся, Бертольд расположил его над своими бёдрами так, чтобы колени упирались в кровать по обе стороны от него, отвёл рукой упругую ягодицу и скользкими пальцами начал массировать мышцы. Чужой член горячо упирается в грудь, Бертольд целует твёрдый напряжённый живот, выступающие на нём вены, оттягивает губами светло-коричневые волосы на лобке, пока Райнер мнёт его плечи, словно довольный кот, отклоняясь спиной немного назад. По потолку гуляют силуэты людей, просачивающиеся поверх штор. Пальцы потихоньку проникают внутрь, и Райнер такой тёплый и тугой. Бертольд придерживает его за бок второй рукой, целует основание. Райнер раздвигает ноги пошире, перебирая тёмные мягкие волосы, что переливаются, кажется, оттенками самого разного шоколада, взъерошивая их, пропуская через пальцы. Прохладные и гладкие, будто самая дорогая простыня, в которую хочется завернуться, словно в кокон. Ему так приятно рядом с Бертольдом, его длинными тонкими руками, всегда готовыми приласкать, и понимающим взглядом, который найдёт его в любой сырой тьме. Всегда будет рядом, всегда скажет, что всё хорошо. Райнер чувствует, как Бертольд кладёт лицо на его живот, обнимает одной рукой, слушая, как кровь бегает по венам. Его голова качается на вдохах и выдохах. Дыхание Бертольда же заставляет мурашки разбегаться до самых ступней, костлявые пальцы не торопясь растягивают, и Райнеру хочется больше и глубже. Он опускается на пальцы сильнее и подаётся тазом вперёд, чтобы плотнее прижаться к родной коже. Берёт его за плечо и убирает руку. Бертольд поднимает на него взгляд, потемневший и изучающий, впитывающий. Райнер вспотел больше него, дышит через рот и сводит брови. Бертольд давит на бёдра, и Райнер садится, мгновенно обвивая руки вокруг его шеи с выступающими позвонками, жмётся близко-близко и сминает рот поцелуем, размазывая слюну. У Бертольда перехватывает дыхание, и он готов так задыхаться вечно, теряясь между границами и душами. Где его, а где Райнера? Невыносимо захотелось слиться в один поток, в один бурлящий необъятный океан. Вместе они будут самой страшной стихией. — Райнер, — говорит он в поцелуй, сжимая чужие бока. — Ложись, Бертольд. Ложись, — Райнер приподнимается, хотя всё, что он хочет сейчас, это сделать ровно наоборот. Он выдавливает смазку за пальцы, пока Бертольд ложится обратно, разглаживая шершавое одеяло руками. После вспотевших рук Райнера его волосы остались торчать под непривычными углами, Бертольд нетерпеливо втягивает воздух. Нетронутый член тяжело лежит на животе, поблёскивая. Райнер берёт его в прохладную от смазки руку, и Бертольд шумно вдыхает, напряжённо передёргивая плечами. Его руки такие большие, крепко сжимают и скользят, увлажняя. Райнер садится сверху, направляя рукой Бертольда внутрь. Немного толще, чем его худые пальцы, поэтому придётся снова привыкать. Ладонь Бертольда обхватывает его, большой палец ласково гладит головку. Райнер смотрит на Бертольда, тот мягко улыбается, воодушевляя. Вскоре он садится полностью, прижимается бёдрами к бёдрам Бертольда и тяжело дышит, чувствуя его всего внутри, в самой глубине, согревающего и твёрдого. Бертольд сглатывает и зажимает уретру, от чего Райнер вздрагивает, сжимается, волосы по телу встают дыбом. — Самый красивый, — шепчет Бертольд, оглядывая широкие плечи и сильную грудь с отвердевшими сосками, подрагивающий живот с дорожкой кудрявых волос, напряжённые бёдра. Лицо у него немного растерянное, с прекрасным ярким румянцем, перетекающим на шею и крепкие ключицы. Райнер опускает голову, но поднимает бёдра, задерживается на несколько секунд и опускается обратно, выдыхая до упора. Бертольду тягуче приятно. Райнер вытягивает одну руку вперёд, и Бертольд сразу ловит её своей, сплетая горячие неуклюжие пальцы. Стук в ушах, запах пота между ними. Райнер начинается двигаться, стискивая его пальцы и чуть запрокидывая голову. Бертольд всегда заполняет его до самых краёв, сладко растягивает и обжигает. Ему хорошо и душно, голова чуть-чуть плывёт. В его руках нет ружья — они заняты Бертольдом, его тело мягкое и уязвимое, и он не боится. Кожа Бертольда плавится, где они касаются друг друга. Райнер выглядит настолько забывшимся в ощущениях, что Бертольду хочется накрыть его всего собой, чтобы скрыть и защитить, не дать снова упасть. Райнер начал сбиваться с ритма, капля пота падает с подбородка на смуглый живот. Бертольд облизывает губы. — Устал? — конечно Райнер качает головой. Бертольд приподнимается на локтях, чтобы предупредить его. Когда Райнер, смутившись, замедляется, он опрокидывает его на спину и нависает сверху, как весенняя буря, что смоет всё старое и ненужное. Райнер часто дышит и непослушными руками берётся за его лицо, прижимается к пылающей щеке губами. Бертольд укладывает его тяжёлые ноги на плечи и возобновляет ритм, только быстрее. Зубы царапают алую шею, язык ласкает бьющуюся вену, пока руки Райнера отчаянно прижимают его ближе. Бертольд оставляет лиловые метки на груди, его бёдра тяжёлыми волнами накатываются на Райнера, заставляя теряться в дыхании и мыслях. Райнеру донельзя хорошо в этих руках, под этим телом, на этой кровати, всей смятой и узкой для двоих. Запах Бертольда в белье, в воздухе и на нём. Райнер задыхается и жадно глотает ещё, поскрипывая голосом. Кожа Бертольда блестит, хочется зацеловать её всю, но Райнер сделает это потом. Пока ему так горячо, там, внизу и внутри, что он начинает шептать, заполняя чуткий слух Бертольда. — Бертольд… Бертольд, мне так приятно, слышишь? Так хорошо, — Бертольд слышит, видит и чувствует, как ему сладко. — Мне тоже, солнце, я так люблю тебя, — Райнер открывает золотые тёплые глаза, кажется, что все чувства, переполняющие его, хлынут из них в любую секунду, словно из водопада. — Бертольд, я не могу без тебя. Люблю, — слеза скатывается на одеяло. Бертольд кидается зацеловывать её сестёр, накатываясь медленнее, но глубже. Он чувствует, как Райнер сжимается сильно-сильно, перестаёт дышать и замирает, запрокинув голову, поглощённый. От этого ему стало труднее думать, он сжал веки. — Сде… сделай так ещё раз, — просит он Райнера, не успевшего придти в себя. Прикусывает ухо, и Райнер выполняет просьбу, сжимая пальцы на ногах и неровно вдыхая. Бертольд кончает глубоко в него, вжимаясь в бёдра последними сильными толчками. Полуприкрытыми глазами Райнер смотрит, как живот Бертольда напрягается сильнее, когда внутри начинает горячо растекаться, слышит, как ткань шелестит, когда его ладони сжимаются по обе стороны от головы. Несмотря на то, что с каждым годом их тела становятся слабее, несмотря на то, что Бертольд всегда был худым и нескладным, сейчас он всё равно выглядит гибким и сильным, мышцы плавно скользят под кожей, завораживая взгляд. Бертольд тоже смотрит на него, мокрого и румяного, пока оставаясь внутри. Засосы на груди расцвели ярче, он опускается к ним и нежно целует каждый кровоподтёк, чувствуя губами голос шумного сердца. Райнер гладит его за ухом, прикрыв глаза. Устал, но по-другому, по-приятному. — Спишь? — Бертольд прислоняется лбом к чужому, горбинки носов касаются на вдохах. В комнате всё так же тикают часы, чей-то разговор с улицы утихает, удаляясь. Становится прохладно. — Почти. Я — не ты, чтобы засыпать в таких положениях, — Бертольд выдыхает смешок и отстраняется, ложась рядом. На душе хорошо. Нога упирается в подушку. Нужно перелечь. И помыться, но по телу пробегают мурашки от просачивающегося через оконную раму холодного уличного воздуха, а с Райнером тепло, как будто с настоящим солнцем. Бертольд смотрит на его липкий живот и вздыхает. — Куда ты? — сонно бормочет Райнер и поёживается, когда Бертольд сползает с кровати. — Я здесь, сейчас, — чистой тряпки у него нет, поэтому Бертольд достаёт платок из нагрудного кармана рубашки, промакивает его водой из кувшина, стоящего на столе. Садится на край около Райнера. — Сейчас вытирать тебя буду, — Райнер кивает, и когда Бертольд начинает, подскакивает, испуганно смотря на него. — Холодно! — Я не хочу идти до раковины. — А меня пугать хочешь. — Ну, может, самую малость. И вообще, если бы я не встал, ты бы на утро пожалел. Так что ш-ш-ш, — Бертольд продолжил, улыбаясь в недовольное лицо Райнера. Он вытер его везде, прошёлся по себе и лёг на еле мягкую подушку. Стало уже совсем темно. Бертольд подталкивает его ступнёй в плечо, чтобы перевернулся, и Райнер, недовольно пыхтя, ложится рядом, утыкаясь носом в шею. — Не-воз-мож-ный. — Но любишь же. — Ещё как, — Райнер перебрасывает руку через его грудь, и Бертольд накрывает их одеялом, скрывая от ночных морозов. Обоим тепло и спокойно, мышцы немного ноют, но скоро это пройдёт.