о недосказанности, неизбежности и любви

      джинн всегда посылает хоффмана справиться о делах собора. сама никогда не может заставить себя, зная, что неизбежно будет искать её взгляд. неизбежно барбара вновь спрячет его при виде старшей сестры, неизбежно в груди у той заколет в ответ.       неизбежно       на джинн посыплется шелуха из взоров жалостливых, молитв и слов соболезнования, как только нога её ступит за порог собора. хоффман всё понимает и вновь отправляется вместо неё. он ведь тоже звёздочку маленькую любил по-своему.       кто вообще её не любил?       плита холодная на заднем дворе собора на этот вопрос отвечает громко — не родился в мондштадте ещё человек, что не любит искренне барбару пейдж. её поклонники настаивали на памятнике в два её роста, собирались у дверей массивных, ругались с сестрой викторией.       действующему магистру пришлось вмешаться, чтобы они отступили. от бедной монахини, от этой глупой идеи и от её дорогой сестры, которой даже сейчас они не дают покоя.       джинн отчего-то знает — барбара хотела бы устроить всё скромно. и всё же могила её пестрит букетами столь многочисленными, что за ними не видно ни серости камня, ни гравировки. джиллиана каждое утро поправляет цветы, открывая свету солнечному её имя. лишь для того, чтобы завтра оно вновь было похоронено под очередной охапкой.       похоронено       ощущение реальности под стопками бумаг и печатями. роспись за росписью, буква за буквой — у магистра они предательски расплываются перед глазами. вдруг слышит стук рядом с собой — должно быть, лиза поставила на стол успокоительное. не нужно. джинн всё сейчас отдала бы за глоток пряного напитка — даром, что никто, кроме неё его не любил. джинн полюбила бы.       джинн любила.       кожа вдруг чувствует дуновение холода — лиза опять открывает окно в заплывшем духотой кабинете. оно захлопнется почти сразу — всё равно ветер не принесёт с улицы ничего, кроме вздохов скорбных, да слухов шепчущих.       “барбара погибла в походе, барбара исцелила их всех, барбара до последнего звала сестру, рыцари на руках принесли барбару в мондштадт, все вернулись целыми, кроме неё”. барбара предупреждала о своих планах только викторию, никогда не просила помощи, ничего не говорила джинн и теперь уже никогда ничего не скажет.       с громким треском в крепко сжатой ладони ломается перо. в груди отзывается что-то с похожим звуком.       — джинн… — кажется, это кэйя? он беспокоится. а она не понимает, не видит, ей нет дела.       — они ведь ничего не знают, — взгляд немигающий так и не поднимает. чернила из сломанного пера растекаются по бумаге, бледнеют округлыми и колючими пятнами, мешаясь с солью. — ...что она отправилась в тот поход из-за меня.       магистр ценит молчание. её признанию оно служит замком — если никто из них не скажет об этом вслух, джинн будто бы и не плакала никогда. а кэйя — хороший друг. и превосходный хранитель тайн.       — самое ужасное то, что этого не знала и я, — выдавливает слово за словом. — пока сестра виктория не рассказала мне всё. об её переработках, об её стёртых ногах, об её страхах. о том, что всё, что делала барбара, было ради...меня.       джинн смотрит на разводы чернил. и не видит.       — и пошла она туда, чтобы доказать, что может быть мне опорой. исцелила весь отряд рыцарей вперёд себя, потому что не хотела разочаровывать меня. подумать только, да? сестра по церкви понимала её куда лучше, чем сестра по крови.       у неё даже сил не хватает усмехнуться горько. желания — тоже.       — все эти годы я видела только то, как барбара отводит от меня взгляд. думала, что она стыдится.       сказать бы "спасибо" кэйе. за то, что будто не слышит всхлипов.       — а теперь я везде её вижу. в каждой монахине. её глаза в отражении зеркала. когда хор поёт в зале собора, вместо эха я слышу её голос. будто всё в мондштадте пытается сказать мне, как сильно сестра любила меня.       джинн смотрит сквозь темноту, застлавшую пеленой взор — и боится моргнуть.       — почему тогда она думала, что я не могу любить её просто так?