Зачем

Мотор был заглушен. Девушка сидела за рулем в родном дворе и всматривалась в мрачное небо, не дававшее надежду ни на единую звезду. — Господи, зачем же всё так? — еле слышно вздохнула она и закрыла лицо руками. Что теперь? Что? Соколова взглянула на окна своей квартиры, в которых уже битый час горел свет. С одной стороны ее радовало это обстоятельство: тот, к кому были направлены все нынешние мысли и переживания никуда не ушёл; не собрал вещи и не хлопнул дверью, напоследок злобно пожелав быть счастливой не с ним. Однако с другой их обоих безапелляционно ждал серьезный разговор, который может разрушить то, что с горем пополам строилось почти пятнадцать лет. Что он скажет? Не знала. А что она ему ответит? Тоже не знала, и это незнание крупной дрожью било сердце, готовое прямо сейчас вырваться из груди и уйти туда, где его не будут так сильно и часто терзать. Господи... Замок с привычным двойным щелчком впустил девушку в квартиру. В коридоре не было в спешке собранных чемоданов, брошенных вещей, разбитой посуды. Не было бардака и прощальных записок на тумбочках. Однако всё же было что-то не то. Холод, накал, неловкость вызывали одно всеобъемлющее чувство — страх. И этот страх, причём очень даже взаимный, заполнял собой каждый сантиметр жилого помещения. Из гостиной доносился привычный звук телевизора. Он там. Соколова медленно сняла верхнюю одежду и прошла в комнату, по пути изо всех сил сжимая кулачки в преддверии чего-то отнюдь не хорошего. Мужчина сидел на диване, боком к ней, устало опустив голову на спинку. Как только в дверном проеме появились движения, он краем глаза взглянул на возлюбленную и выключил работающую технику. — Так и будешь стоять? — произнёс Лисицын, спустя несколько секунд тишины, не поворачиваясь. Майор заметно вздрогнула от его голоса, но затем прошла и неслышно присела в кресло, старательно отводя взгляд от голубых глаз. Хотя они и так не смотрели. Никто не смел поднять взор, просто не зная, что хочет увидеть в глазах оппонента. Злость? Печаль? Страх? Невозмутимость? — Я не знаю, что дальше, Юль, — тяжело выдохнув, честно признался офицер, — не знаю... — Костя, я... — начала было девушка, но не смогла продолжить, просто не понимая, что говорить. Она — что? Не хотела? Не осознавала? Не получила удовольствие? Что из этих чертовых вариантов является хоть каким-то оправданием? — Костя, я, — задумчиво повторил Лисицын, — а что — я? — с энтузиазмом спросил он, наконец поднимая глаза и смотря прямо на коллегу, — Я переспала с другим мужиком, так и говори. От резкости и спонтанности этой фразы Соколова на несколько мгновений потеряла возможность дышать. Майор подняла изумленный и растерянный взгляд на возлюбленного, наконец встречаясь с ним глазами и её сердце пропустило удар. Она не увидела там вселенской злости и укора, которых резонно ожидала, она увидела то, что намного хуже всех негативных эмоций вместе взятых — она увидела боль. — Костя... — губами прошептала девушка, шокировано помотав головой. Пожалуй, только в эту минуту она осознала, что’ сделала. И эта мысль заточенной секирой отрубила все возможности оправдаться. Мужчина пристально смотрел на неё, заранее понимая все, что коллега успевала надумать. Он активно закивал головой, вновь откидываясь на спинку дивана и искренне, как будто собравшись с силами, задал, наверно, вопрос всех вопросов. Решающий вопрос. — Юль, зачем ты это сделала? — Я была под наркотиками, — чуть слышно откликнулась она. — Я не об этом. Ты ведь знала, для чего этот крендель приехал, для чего пригласил тебя к черту на кулички на ночь глядя, — девушка молчала, а ее возлюбленный старательно всматривался в лицо, пытаясь найти там то, что его хотя бы немного успокоит, — почему ты всё равно поехала? — голос Лисицына дрогнул, как будто он сам испугался того, что произнёс. — Я... — «не смотри на него, Соколова, не смотри», — это был единственный способ поймать преступника. Что-то порвалось. Нет, что-то разбилось. Да, точно, что-то разбилось. Что-то очень хрупкое и неустойчивое. То, что совместными усилиями собиралось годами. Константин издал горький смешок. — Ах, да, я забыл, что работа тебе важнее меня. — Это неправда! — горячо воскликнула женщина. — А в чем тогда правда? Еще одна точка невозврата. Два пристально-глубоких взгляда, направленных друг на друга в поиске утешения и ответов. Два электрических разряда, сражающихся в невидимой схватке. Они оба искали поддержки, оба надеялись на неё, как утопающий на спасательный круг. И умертвляющим безбрежным океаном стал простой вопрос — а в чем правда? — Молчишь, — больше с утверждением сказал офицер, — знаешь, Юль, когда ты вернулась я думал, ты вернулась ко мне. Точнее, я верил в это, потому что хотел, чтобы оно действительно было так. Но с течением времени я понял, что твой приезд обусловлен не когда-то оставленным Лисицыным, а работой. Ты вернулась в ФЭС, Юля. И сейчас ничего не меняется. — Нет... — прошептала Соколова. На ее глазах уже появились слёзы, которые майор отчаянно пыталась скрыть, — нет, это не так. — Да так. Преобладающую любовь всегда берут в расчёт. А ты берёшь только работу, — Константин провёл руками по волосам, пытаясь отогнать шквал мыслей, а потом с горечью заметил, — да и я не лучше. Какие-то странные у нас отношения, не находишь? Какие-то... никакие, что ли. У нас вообще есть отношения? — Юлия испуганно посмотрела на него, — или так, секс без обязательств? — Перестань! — Перестань... — произнёс Лисицын, — это же правда. Только очень горькая. У нас не любовь одна на двоих, а эгоизм! Мужчина в сердцах вскочил с дивана и подошёл к окну. Он достал сигареты и затянулся, параллельно ощущая, как сзади, немного свернувшись от внезапного холода интонаций, сидит его любовь и вытирает идущие слёзы. Открыл окно. В лицо сразу ударила весенняя свежесть. Вечерний морозный воздух пробрал до самых костей, возвращая разум и утихомиривая сердце. Офицер стоял так порядка десяти минут, раздумывая над всем, что им предстоит решить. Тишина не тяготила, наоборот — она давала фору, передышку, перерыв, чтобы совместными усилиями прийти к чему-то единому, правильному. Нет, нельзя всё так глупо, грубо и преступно ломать, чувства — это не игрушка. Он прислушался к звукам в комнате. Частое, сбивчивое дыхание, негромкое шмыгание, стук сердца, который, наверно, сейчас транслирует Биг-Бен, отбивая часы. «Юля, не плачь. У меня нет сил видеть, как ты плачешь. Пожалуйста, милая моя». — Нет, — неожиданно произнёс майор, закрывая окно и возвращаясь на диван, — я неправильно сказал. Совсем неправильно. Просто, — он задумался на пару секунд, — мне обидно, понимаешь? Обидно, что всё именно так. — Костя, — женщина подняла на него свои заплаканные глаза, — прости меня, — ее взгляд был таким потерянным и напуганным, что сердце Лисицына сжалось. Он невольно протянул руку и взял её, слегка сжимая холодные пальчики. — Юлька, я ж не сержусь. Я очень тебя люблю, но, — тяжелый выдох, — сейчас я просто не знаю, как на это всё реагировать. Девушка смотрела на коллегу. В его взгляде, по-прежнему добром и мудром читалась обида. Боль и обида, смешанная с искренним, горящим желанием ничего не потерять, сохранить их хрупкие, но такие искренние отношения. Он выглядел уставшим и измученным, впрочем, как и она, и сейчас, сомкнув руки, пытался поддержать её, успокоить, дать надежду им обоим. «Господи, Костенька, неужели это всё?» — Поживем — увидим, — произнёс мужчина, будто прочитав мысли майора. — Кость, — Соколова выдержала паузу, заставив офицера посмотреть на неё, — я тоже очень люблю тебя. Он слабо улыбнулся. — Я знаю, Юль. Веришь? — Лисицын погладил ее ладонь своей и осторожно поцеловал, поднеся кисть к губам, — прости. Он стремительно встал, задержавшись взглядом на пару секунд, и скрылся в дверном проеме. Через некоторое время послышался глухой шум захлопнутой двери. Девушка упала, закрыв лицо руками и тишину квартиры долгое время пронизывали лишь горькие всхлипы невосполнимой утраты. Господи, зачем же всё так? Ну зачем?