Янтарёк

Лукавый, смирись — Мы всё равно тебя сильней, И у огней небесных стран Сегодня будет тепло

Мельница, "Дороги"

      Волны лизали берег. Неостановимо и неумолимо бились о камень, раз за разом, удар за ударом. Вскипали горбатой волной, сталкивались с острыми гранями серых гранитных валунов, рассыпались брызгами и бессильно опадали, унося за собой частицы песка. Три удара сердца, три мгновенья тишины — и море возвращалось.       Шурх… Шурх… Шурх…       Мир закончил рушиться четыре дня назад.       Прекратила дрожать земля, едкий вонючий дым, поднимавшийся из расселин, сменился редкими клубами пара, когда прибывшее море добиралось до подземных каверн, заливало ещё не остывшую лаву и поднималось в воздух шипящей обжигающей взвесью. Оголтело орали выжившие птицы, сдёрнутые, сорванные, подобно осенним листьям, с родных мест. Они ссорились и дрались — делили между собой верхушки уцелевших деревьев.       Другим повезло меньше. Волны брезгливо выносили на берег то надломанную громаду оленя, на ветвистых рогах которого засыхали обрывки бурых водорослей, то тушку зайца. Впрочем, такие, мелкие, жертвы недолго ждали погребения — их расклевывало вороньё и отяжелевшие от обилия пищи чайки.       Огромная, раскинувшая на полнеба стая скворцов внезапно поднялась влёт и закрыла солнце, словно облако. Перетекая в синей безоблачной высоте неожиданно плавными линиями, совершенно безмолвно, двигаясь как одно целое, птицы — разом! — повернулись, мелькнув блестящим оперением, и унеслись в сторону устоявших отрогов Синих гор.       То, что могло летать, покидало затопленный Белерианд. То, что выжило и могло ходить, бежало в поисках спасения и жизни на восток.       У Канафинвэ Макалаурэ, сына Феанора, не было крыльев. И идти ему было некуда и незачем.       На расстоянии трёх десятков саженей от берега тёмные, ржавые от проглоченной земной поживы, воды моря становились светлее и прозрачнее. Казалось, если приглядеться внимательнее, то можно увидеть, как сквозь затопленную хвою соснового леса, сквозь толщу мути и ила, сквозь расстояние и призраки мертвецов сияют строгие грани Сильмарилла.       Как страшно, когда даже проклинать некого. А себя — уже поздно.       Налетевший порыв ветра бросил волосы в лицо, ударил острым запахом соли.       Шурх… Шурх… Шурх…       — Нга! Га-га-га! — пронеслась совсем рядом, зачерпнув волну крылом, огромная белая чайка.       Звуки приходили и уходили как хотели, не спросясь. Клочками, кусками, иногда выпадая на целые часы полной, глухой, тишины. И это — у него, кого прозвали Златокователем за способность слышать и петь.       Впрочем, брата он перестал слышать ещё раньше. Как только взял в руки предусмотрительно обернутый краем плаща Сильмарилл. Второй держал Майтимо. Глаза у брата были больные. Огонь, сверкавший в шатре Финарфина, погас, и здесь, под пологом безымянной дубравы на осколках рассыпающейся земли, в глазах старшего из сынов Феанора оставалась только боль.       А утром, когда Маглор проснулся и убрал затёкшую руку с сумы, откуда шло сияние его камня, оказалось, что брат ушёл. И услышать его, почувствовать, как это было всегда, с самого рождения под светом Древ, Маглор не смог. И было это самым страшным, до той минуты, когда на разум Златокователя упала совсем иная, куда более сильная, боль и жадные потоки огня.       Сильмарилл брата сгинул в огненной расщелине. И не было больше брата у Канафинвэ Макалаурэ. И всё, что ему оставалось — узкая полоска берега, не съеденная морем. И камни. Самые обычные прибрежные валуны, которые так легко взять, завернуть в рубаху и унести с собой на глубину.       — Там звезда?       Шурх…       Этой аданет было лет семь. Если судить по рубашке с чужого плеча, подвязанной плетённым пояском, и тонким запястьям, то меньше, а если по глазам — больше.       — Вон там? — она повторила вопрос и ткнула в море пальцем для верности.       Шурх…       — Нет, там камень.       — А почему он светится?       — Ну вот такой светящийся камень. Бывает.       Кто бы подумал, что умение говорить с детьми неистребимо?       Шурх… Шурх…       — Откуда он там?       Любопытна, как все они. Здесь мир закончился, а ей интересно, почему в море, где так много камней, есть ещё один, светящийся.       — Я его кинул.       — Аааа… — одобрительно протянула она и, присев на корточки, начала выбирать из прибрежной гальки самые плоские. Набрав горстку, бросила один, на пробу. Камень отскочил два раза от воды и зарылся в волну. — Я тоже умею кидать камешки.       Шурх… Шурх… Шурх…       Волна звала за собой, войти — сначала по пояс, потом по грудь, а потом стать частью соли и песка, взлететь запахом моря над берегом и лесом, заблудиться в облаках…       Шу-у-урх…       — Ух ты!       В мокрой ладошке блеснул под солнцем кусочек темного янтаря.       — Какой красивый! Правда, красивый?       Он кивнул. А куда деваться?       — Сестра говорит, что все утонувшие сосны станут солнечным камнем. Через много-много-много, очень-очень много лет, — она даже запыхалась. — Они тоже будут светиться, как твой камень?       Шурх…       — Будут, — он тяжело встал и подошёл к девочке. — Где твои родители, человеческое дитя?       Шурх… Шурх… Шурх…       — Они ушли. Совсем ушли, — уточнила она, не поднимая взгляда и пропуская сквозь худые пальцы мелкий песок. Крупинки были разноцветными и острыми, Маглор знал это. — У меня только сестра. Хотя она вовсе не сестра, на самом деле, она попросила так себя называть. Сначала много плакала, а потом попросила. А ещё есть Борвиг, правда, у него нога сломана, поэтому мы стоим вон там, за холмами. И старая Нун. И младенец, мы пока не знаем, как его зовут. И вообще, нас много. А Нун говорит, что нас слишком много, стольким не прокормиться, ведь скоро осень, но она говорит тихо и её не слушают.       Шурх…       Море звало…       — Пойдем, маленькая госпожа, я отведу тебя к твоим.       Она очень по-взрослому вздохнула и встала. Посмотрела на эльда и протянула зажатый в кулаке кусочек янтаря.       — Понесешь за меня? А то я потеряю.       Маглор потянулся за камешком и вздрогнул — ожоги от Сильмарилла не заживали который день. Ударила память, как он развернул плащ и взялся за созданный отцом кусочек чуда голыми руками. И ударила, заново, по новой, боль — слишком много света, слишком много тепла. И вода, солёная морская вода, которая почему-то смягчала жар…       Шурх…       — Извини, — он не знал, как избавить девочку от вида обожжённых до мяса ладоней. — Давай ты сама понесешь янтарёк, а я прослежу, чтобы ты не потеряла?       Он опустил было руки, но она остановила его — осторожно взялась за запястья. Посмотрела с жалостью:       — Ты не бойся, руки заживут. Вот увидишь! У того, рыжего, зажили, и у тебя заживут.       Шу…