Разорванная на семь кусочков картина

А у неё в руках шариковая ручка с милым розовым помпончиком, которым она забавно потирает кончик носа, подписывая очередной приказ о зачистке. У неё коротенькие, почти детские платьица из тоненькой пламепроводящей ткани, на которых маленькие пятнышки крови выглядят красивым орнаментом. У неё пальчики тоненькие, как лапки у паучка, хрупкие до слёз, и вся она воздушная-воздушная, стеклянная-стеклянная, кажется, надави чуть сильнее, и разобьётся, треснет, как статуэтка балерины, но в этих тоненьких пальчиках удивительно уместно смотрится пистолет, направленный в лоб очередному безумцу, задумавшему навредить Вонголе. У неё светлая, всепрощающая улыбка, с которой она пьёт вино на очередном приёме, выскабливает кровь из-под ногтей и разбирает стопки документов. Со своей семьёй, со своими Хранителями она не улыбается. Просто не умеет. У неё давным-давно утвержденный распорядок дня, приличествующий Донне, и ночные набеги на кухню в поисках чего-нибудь вредного. У неё привычно-ненастоящий испуг при виде Занзаса и та самая, светлая и всепрощающая улыбка во время спаррингов, когда она выбивает его в землю. У неё за спиной кровавая, абсолютно сумасшедшая и неконтролируемая семья, в которую она с пистолетом, рукоятка которого покрыта розовым перламутром, идеально вписывается. У неё - дядюшка Кавахира, последний Шаман, приходящий каждый вечер среды выпить чаю. У неё - горы, моря и материки трупов, о которых она не жалеет. Они не приходят к ней ночью, потому что Мукуро хранит её сон. У неё ровно столько скорби, сколько приличествует Донне, на похоронах матери-марионетки, равнодушное лицо на похоронах отца-ублюдка, втянувшего её в эту грязь, и непосредственное участие в смерти Тимотео-зови-меня-просто-дедушкой. У неё шрам на спине в виде римской цифры десять, много-много раз сломанные кости и сияющие мягким теплом глаза, когда она смотрит на свою семью - такую же давно сломанную, как и она сама. Она, надломленно-истерически смеясь, шепчет на ухо очередному трупу, что все они - кусочки разорванной картины, которые сейчас медленно горят в огне собственного безумия. Хаято смотрит на неё больными глазами и, обняв, уносит в их особняк - единственное место, где они более-менее чувствуют себя в безопасности. Она сидит, в кресле у камина, сжав в руках кружку горячего шоколада и дрожит от холода, ведь Пламя бунтует, оно непокорно, оно не хочет служить сломленной душе. Как-то незаметно подходит Хибари с документами, садится рядом, облокачиваясь спиной на её ноги. Возникает, куфуфукая, Мукуро, приземляясь на спинку кресла. Лениво зевая, плюхается на подлокотник Ламбо, играя во что-то на телефоне. Тихо заходит с семью кружками на подносе Такеши, садясь на второй, ещё не занятый Ламбо, подлокотник. Хаято и Реохей, уладившие вопросы с последней миссией Еши, заходят в комнату и садятся рядом прямо на пол, споря о чём-то на языке жестов, который знает всё Десятое поколение, чтобы не мешать друг другу. А она сидит, закутанная в их Пламя, и думает, что безумие - вполне интересно, и очень даже весело, если есть с кем его разделить.