Пустота

«И между ними происходит следующий разговор» (c) Д. И. Хармс, «Старуха», 1939 г.

***

      Даша и не думала подслушивать. Она стояла за деревьями, не шевелясь. Подглядывала не из-за любопытства, — просто считала старый парк своей территорией, а эти идиотки сами сюда припёрлись, и вот, она наткнулась на них, и теперь вынуждена была стоять столбом, чтобы не выдать себя, иначе они решат, что интересны ей, и она за ними таскается. Мерзкая ситуация.       Конечно, это была всем известная троица выскочек их училища: отличница и вечная зазнайка Арина и её подруги Аня и Оксана. Они были ярко разодеты, а долбанная Арина даже таскалась по парку в туфлях на высоких каблуках и чёрной латексной мини-юбке.       Даша в своей безразмерной непримечательной худи и тёмно-серых джинсах рядом с ними казалась бледным привидением. Ей до ужаса хотелось курить, но приходилось терпеть и не шевелиться.       Девчонки вели себя довольно шумно, а в парке уже смеркалось, и Даша решила, что скоро можно будет попытаться потихоньку свалить, тем более, что они уже открывали неловко вторую бутылку шампанского (первая, уже пустая, валялась на земле). Они слегка опьянели и обсуждали тупые девчоночьи проблемы, от которых Дашу тошнило. — Вот. — Аня вытащила из сумки конфеты. — Давайте закусим, чтоб не развезло. — Не, — нехотя, но мгновенно отказалась Оксана и пустилась в объяснения: — У нас с Пашкой намечается первый раз, я хочу потерять хоть немного веса, а то мне будет стыдно перед ним раздеваться.       По мнению Даши она и правда была жирдяйкой. Даша бы на её месте голодала до посинения, перебиваясь яблоками, пока не скинет килограмм десять, по крайней мере. — Да ладно, ты красивая! — подбадривала её Аня. — В самом соку, как говорится. — Окей, возьму одну конфетку, — изображая недовольство, всё же согласилась Оксана.       Все трое нырнули в коробку, вытащили сладости и начали пихать себе в рот. Дашу замутило от этого зрелища. Вдруг рядом раздался хриплый мужской кашель, и девчонки, завизжав, вскочили с насиженного места и побежали куда-то вглубь парка. — Вот дуры, — подумала Даша. — Насорили ещё.       Она подобрала бутылку из-под шампанского и направилась в противоположную от девчонок сторону. Мужчины она не боялась. Это был безобидный и чудной бомж, которого она часто видела побирающимся возле магазина или спящим на лавке в этом самом парке. Она затолкала бутылку в старую ржавую урну, наполненную листьями, пивными жестянками и выкуринными до невозможности бычками, и пошла в сторону своего тайника.       Это была старая огромная заброшенная труба под мостом, что-то наподобие тоннеля. Видимо, предполагалось, что через неё будет протекать речка, но та давно пересохла, а труба так и осталась валяться, ненужная. Внутри, между мелкими камнями, у неё были спрятаны сигареты и зажигалка.       Даше нравилось полулёжа курить, наслаждаясь свободой действий и отвратительным запахом гнили, а иногда даже кричать и слушать разносящееся эхо. Хотя бывало, что она приходила туда поплакать, когда просто уже не могла терпеть происходящее и сдерживаться.       Курить она начала лет в одиннадцать, если не раньше. Было ли это просто от скуки, или страсть к саморазрушению уже тогда начинала разъедать её, пока не опознанная? Даша не знала, чем руководствовалась тогда, затягиваясь очередной сигаретой, как и не знала сейчас, отказываясь от еды неделями или калеча тонким лезвием почти прозрачную кожу под напульсником, старательно обходя вены. Те будто специально отовсюду выпирали, синеватые, тонкие, беззащитные — захочешь попасть — не промахнешься, и Даша знала, что однажды перестанет осторожничать.       Руки заметно дрожали, пока она прикуривала. Всем, что она съела за сутки, было зеленое яблоко, да и то она высвободила его из желудка спустя три часа, всё ещё не переваренное. С какой-то извращенной радостью Даша убедилась, что убила обменку. Сигарета помогала не думать ни о чувстве голода, ни о безумной матери, ни об учебе, где злобные однокурсники её вечно то оскорбляли, то обходили стороной, как кусок грязи.       Она прикрыла глаза, задержала дым в глотке, практически переставая дышать и отключаясь ото всего, как вдруг сигарету выдрали у нее изо рта. Даша распахнула глаза и неверяще уставилась на Арину, которая, кашляя, медленно подняла руку и плавным движением выкинула её сигарету прямо в вонючую лужу рядом с трубой. — Эй! — подняв голову, возмутилась Даша. — Какого черта ты делаешь? — Прости, не переношу запах табака, — чуть улыбнулась Арина. — Знаешь как отсюда выйти? — Просто вернись туда, откуда пришла, — сухо, без особого интереса посоветовала Даша, потянувшись в карман за пачкой. — Я имела в виду, из парка, — поправилась Арина, закатив глаза в ответ на такое отношения к себе. Она схватила Дашу за руку и без особых усилий потянула на себя, от чего практически подняла. — Офигеть, ты как будто килограмм десять весишь. — Отвали. — Даша высвободилась и недовольно посмотрела на неё. Впервые её кто-то так трогал за руку, обычно ею будто бы брезговали. Поливали гадостями, стебались, но не касались и пальцем. — Отвалю, если покажешь, как выбраться. Нас с подругами напугал какой-то мужик, мы убежали и заблудились. — Мне-то какое дело до этого? — безучастно и максимально бесцветно спросила Даша. Она была отличным игроком в покер. — Блин, Даш, что ты такая упертая? Пойдём, тебе и самой тут нечего сидеть в темноте. Это опасно.       Даша зависла на мгновение. Она действительно звала её по имени, и это было странно. Даже однокурсники называли её не иначе как «чокнутая». Конечно, они знали её имя, потому что к ней периодически обращались преподы, но чтобы кто-то со старшего курса вот так просто обратился к ней, как к человеку! В это было просто нереально поверить. Вдруг её снова встряхнули за плечо. — Ты уснула, что ли? — Арина, очевидно, не привыкла ждать. Её просьбы, наверняка, выполнялись без промедления. — Просто странно, что ты знаешь моё имя, — выдавила Даша, переступая через своё правило ни к кому ни с какими вопросами не обращаться, но будучи не в силах оставаться в неведении. — Да я, вроде, склерозом не страдаю. Мы сидели рядом на долбанной общей лекции по половому воспитанию в начале года, помнишь, нам ещё втирали, как не забеременеть и учили пользоваться гондонами?       Даша, конечно, помнила это очередное унижение, пополнившее её копилку случаев буллинга. Тогда лектор обратилась к ней, спросив её имя и потребовав вытащить наушники из ушей и слушать лекцию, чем спровоцировала веселье однокурсников, которые наперебой заговорили, что её даже с бумажным пакетом на голове трахать никто не будет, и залететь ей точно не грозит. Помрет, мол, целкой, если сама себя не отфистит. — И Арина это запомнила. Вот, отстой. — Даша поразилась, что её это задело. — Хотя, какая разница.       В конце концов, проще было вывести навязчивую Арину из парка и избавиться от её общества. Вернуться к сидению в трубе, курить, ни о чем не думать... — Ладно, я тебя провожу. — Даша на автомате сунула ещё слегка дрожащие ладони в двухсторонний карман худи и, спрыгнув с обломанного чугунного края трубы, бросила через плечо: — Только заткнись. Арина хмыкнула, но не возмутилась, а пошла следом, рассматривая Дашу и поражаясь её хрупкости. Она и сама была довольно изящной, но Дашу, казалось, вот-вот унесёт ветром — объемная одежда не скрывала болезненной худобы. Её высветленные волосы, у корней заметно отросшие, были рвано обрезаны, и самые длинные пряди касались шеи. Словно почувствовав изучающий взгляд, Даша натянула капюшон на голову, и Арина опустила глаза. Довольно быстро им удалось найти девчонок, и те, хотя и явно удивленные присутствию Даши, присоединились к ним без вопросов. Через пару минут Даша вывела их к старым воротам с другой стороны парка и указала влево, где перед поворотом за угол виднелось здание кампуса. — Ну, надеюсь, на этом все? — желая по-быстрее их сплавить, всё так же безразлично-сухо, но с просветом сарказма, поинтересовалась Даша. — Теперь не заблудитесь?       Аня и Оксана без колебаний направились в указанном направлении, не отвечая, а Арина со сладкой улыбкой проворковала короткое «Пока!». — Бутылки не бросайте больше, — закатив глаза, предупредила Даша, чувствуя ответственность за свою территорию. — Да, мамочка, — прыснула в ответ Арина, подмигивая. — А ты не кури тогда.       Дашу передернуло. Она развернулась и пошла в сторону, противоположную кампусу. — Спасибо! — ни на йоту не посерьёзнев, крикнула Арина ей вслед, но когда Даша развернулась, она уже резво шагала к кампусу за подругами. Походка у неё была женственная, и в то же время, блядская. Бедра, плотно обтянутые чёрной мини-юбкой, призывно покачивались, а тонкая талия, не скрытая красным облегающим топом, притягивала взгляд. Даша ещё какое-то время смотрела, как она быстро идёт, перебирая длинными, слегка кривоватыми ногами на высоких каблуках...

***

      В отличие от большинства студентов Даша не жила на кампусе, не участвовала в студенческой жизни, и, уж конечно, не ходила в столовую, от одного запаха которой ей хотелось проблеваться. Единственным местом, которое она посещала, кроме аудиторий, была библиотека. Только там она могла подготовиться к лекциям и семинарам, ведь дома мать не давала ей покоя. Она то кричала и каталась по полу, то бесшумно подходила сзади и стояла безмолвной тенью, пугая своей неподвижностью.       Весной и осенью пограничные состояния у неё сменялись обострениями, и с каждым годом течение её болезни усугублялось. Нужно было как-то протянуть до восемнадцати, не сдавая её в лечебницу, а потом избавиться от неё, выкинуть из своей жизни навсегда. Это была не вина её матери, но ведь и сама Даша ни в чём виновата не была, даже в том, что мать она не любила. Воспоминания из детства о ней, тяжёлые, смутные, Даша постаралась похоронить. Сидение в шкафу, побои, голод...       Симптомы болезни матери проснулись рано, она кричала, что ненавидит дочь, называла сучьим отродьем. Даша боялась, плакала, мать тоже выла, вдруг принималась расшвыривать вещи, драла за волосы то себя, то ребёнка. Потом, неожиданно, словно просыпалась от горячечного сна, тащила Дашу в ванную, мылась вместе с ней, заплетала им обеим косы. Они надевали платья и шли в кафе-мороженое.       Отец прилетал редко — жил на две семьи, — но деньги присылал исправно. Мать стояла на учёте в психоневрологическом диспансере, и перед его приездом принималась исправно пить таблетки и убираться в квартире. Пекла какие-то печенья, варила в кои-то веки съедобный суп с клёцками. Даша помнила визиты отца: как он привозил ей конфеты, цветные карандаши и нарядных кукол. Помнила скрип кровати и стоны матери по ночам, как по утрам видела её счастливой на кухне, то жарящей яичницу, то пекущей блины. Она любила с вареньем, а отец — со сметаной.       Но в одно утро что-то пошло не так, и вместо улыбки был кривой оскал, а левый глаз матери подёргивался. Она вытягивала губы, и руки у неё тряслись. Когда отец вышел из комнаты, она резко и без предупреждения врезала ему по голове джезвой для варки кофе и закричала, заметалась по кухне в своей белой ночнушке, скалясь и закатывая глаза. Отец же стонал, опёршись о стол, и кровь стекала на пол из его разбитой макушки.       Даша, рыдая, спряталась в шкафу и просидела там сутки, пока работница социальной службы не извлекла её тощее, обезвоженное, дрожащее тело на свет. Она воняла мочой и тряслась от страха.       Начался процесс лишения её матери родительских прав, но в последний момент что-то пошло не так — в социальную службу нагрянула инспекция, провела ревизию: обнаружилось хищение денежных средств, прошла череда увольнений — и про Дашу забыли. Её документы где-то затерялись, и ребёнок остался расти с психически больным человеком.       С того утра отца Даша больше не видела. Он даже ни разу не поговорил с ней, словно бы она была не его родной дочерью, а предметом, о котором можно забыть. Деньги, однако, продолжали ежемесячно поступать на счёт матери.       В пять лет мать оформила Дашу в школу (в сентябре ей как раз исполнялось шесть, и они решили не пропускать год). Летом мать пришла в себя, и у Даши было два с половиной почти ни чем не омраченных месяца. Мать учила её читать, водила в зоопарк и на карусели, они много смеялись вместе. Но потом наступила осень...       В первый класс Даша пошла совершенно не таким жизнерадостным открытым ребёнком, как остальные, ведь в сентябре у матери был период осеннего обострения, отчего Даша практически не ела и спала урывками. Она стояла в стороне, одна, маленькая, испуганная и несчастная. Единственная без букета. Вместо портфеля у неё была старая сумка с проплешинами, доставшаяся от матери, с одной-единственной дешёвой ручкой и несколькими листами бумаги внутри.       В школе она чуралась людей, забивалась за вечно пустующую последнюю парту, зато открыла для себя столовую. Там было много еды, почти не ограничено можно было есть хлеб и пить сладкий чай, и с её вечно голодающим организмом случилось пищевое расстройство. Она поглощала свою порцию и весь хлеб, который могла достать. Вызывалась дежурить по столовой и тайно собирала с собой объедки, чтобы дома наесться всласть. Каждый вечер она читала учебники и набивала себя едой так, что дышать было тяжело. Одежда перестала сходиться на ней уже через пару месяцев, и она напяливала на себя старомодные платья, найденные в шкафу матери, чем вызывала насмешки одноклассников.       Как-то раз один из мальчишек схватил её сумку и стал играть ею в футбол. Оттуда вывалились объедки из столовой, и все стали смеяться. Ей вмиг дали прозвище «жирная бомжа», и Даша в слезах убежала из школы. Дома в ванной она сняла платье и посмотрела на себя в зеркало. Тело оплыло, талии было уже не найти, бёдра терлись друг о друга при ходьбе и мелко тряслись. Мать, вынырнувшая из очередного шизофренического припадка, подошла сзади, и Даша увидела через зеркало её тощее тело и бледное усталое лицо. Контраст между ними поражал, мать это тоже заметила. — Ты стала похожа на свинью! Фу, какая жирная, мерзкая, розовая. Это я тебя так раскормила?       Она скрылась за дверью, что-то бормоча о свиньях, а у Даши в ушах билось «жирная, мерзкая, розовая, похожа на свинью», «жирная бомжа».       Тем вечером, прорыдав несколько часов, Даша решила, что больше не будет есть. Приступы компульсивного переедания сменились голодом и апатией, её друзьями стали жевательная резинка, вода и чай. Она просыпалась и начинала играть в игру со своим телом. Игру «Сколько ты продержишься без еды?».       Она пропустила несколько недель в школе, ссылаясь на простуду с осложнениями, а когда, наконец, появилась в классе, причин не поверить в её болезнь у учителей не было. Хотя она не принесла справку из больницы, но выглядела, как смерть: похудевшая, уставшая, бледная, еле способная сделать вдох.       С тех пор она ещё сильнее замкнулась в себе, полностью отгородившись от одноклассников. Сидела одна позади всех, последняя проскальзывала в кабинет перед началом урока, первая покидала класс. Она словно стала невидимкой, и даже учителя, не сговариваясь, практически игнорировали её. Даша почти не отвечала у доски, получая свои оценки за письменные работы, её родителей в школу не вызывали, хотя училась она посредственно.       Пару раз она падала в обмороки от голода, и её отправляли к школьной медсестре. Там отмазалась тем, что не успела поесть с утра, а потом задержалась на уроке и не успела в столовую, но во время второго посещения медсестра перенаправила девочку к школьному психологу. Среднего возраста женщина поговорила с ней, спросила, как её дела и попросила нарисовать картинку её семьи. Даша не понимала слова «семья», но помнила картинку из «Букваря», расположившуюся под буквой «С», и в точности по памяти срисовала и солнце, и родителей, и улыбающуюся себя, стоящую между ними, держа за руки. Даже не забыла про маленькую собачку.       Уже тогда Даша знала, что, чтобы не нажить себе неприятностей, нужно не выделяться. Покинув школьного психолога, она спустилась в столовую и попросила маленькую порцию чего-нибудь жиденького. С тех пор она начала слегка подпитывать себя, так, чтобы на время уроков продержаться без обмороков.       Так протекала её школьная жизнь, незаметно, день за днем, в одиночестве, с ежедневными насмешками одноклассников и психозами матери. Она дотянула до выпускного, по ходу дела медленно, но верно всё больше погружаясь в пучину саморазрушения. Анорексия-булимия, лезвие, сигареты, алкоголь, неотступно сопровождали её, но в отличиe от зависимых, которые стараются побороть свои пороки, она их принимала и даже подпитывала. Видимо, прожив столько лет в ненормальности, она не могла и не хотела становиться нормальной. А может, просто не знала, как. А, может, болезнь её матери жила и в ней, постепенно разрастаясь и укореняясь в её сознании.       На выпускной Даша не пошла, получила аттестат и тут же подала документы в единственный колледж рядом с домом. Её баллов было достаточно для поступления на факультет дошкольной педагогики. Именно его она выбрала, хотя детей не любила, да и вообще не знала, что с ними делать. Рыдающие из-за игрушки мелкие комки плоти были ей искренне непонятны. В их возрасте она стремилась найти кусок хлеба, не замёрзнуть, получше спрятаться... Выжить.       Она ничего не планировала, ни о чём не мечтала, надеялась только, что скоро избавится от матери, и, возможно, уедет. Вырвется на волю. Она также знала, что сама не захочет детей, не позволит мужчине вторгаться в своё тело. Мысль о том, что она может воспроизвести другое, себе подобное человеческое существо, а сама — превратиться в подобие собственной матери, заставляла Дашу проникаться ужасом и истерически хохотать. Она бы скорее покончила с собой, чем позволила подобному произойти.       В душе она уже давно решила, что, если и сможет когда-то с кем-то сблизиться, то это будет женщина. Такая, как Арина. Немного вульгарная, красивая Арина. Первая и единственная с момента её поступления в училище, кто назвала по имени и нормально поговорила с ней. — Мне стоит перестать прокручивать в голове этот разговор снова и снова, — недовольно упрекнула себя Даша, собирая новёхонькую сумку-портфель к предстоящим лекциям и впервые придаваясь мечтам о том, что и у неё может появиться подруга. — Арина уже давно забыла обо мне, а Аня с Оксаной и вовсе проигнорировали.       Сегодня перед выходом она впервые провела время у зеркала, стараясь придать себе хоть немногим более презентабельный вид. И, только подровняв ножницами волосы, громко рассмеялась над собой. — Да кому ты нужна, уродина. — И это был далеко не вопрос. — Даже пластикой не исправить.       Вторя ей, в спальне забилась в лающем хохоте мать. Здравствуй, новый день.