cold nightmares

проигрывать было обидно и до ужаса жаль — после стольких лет усилий, после всех пережитых ужасов и битв, океанов пролитой крови и успешных планов, падение перед кучкой крылатых подростков было самым унизительным и позорным, что огрону довелось испытать за всю свою жизнь. он боялся. и признавать это не хотелось никаким образом: ему, сильнейшему из магов, беспощадному охотнику на фей и безэмоциональному убийце, чужды человеческие чувства и эмоции, жалость и сострадание, боль и горечь. в волшебном мире не выживешь по-другому, пытаясь помочь каждому и жалея себя, и это огрон понял еще сотни лет назад, когда первые его попытки проявлять доброту жестокий мир резко пресек, оставив мага озлобленным на всех существ до самого конца его бесконечно долгой и опасной жизни. страшно не должно было быть. но все-таки было. огрон с самого начала знал, чем все обернется, знал и то, что отступать уже бессмысленно, как бы ни хотелось спасти хотя бы гантлоса и анагана, в тот момент совсем слабых, но смотрящих на него, словно на лучшего лидера, готовых бороться на его стороне до смерти и не боящихся никаких преград, даже неразрушимых. при взгляде на них становилось совсем немного теплее, и уверенность в себе и своих силах снова расцветала, будто крича о том, что бороться надо до конца. спрятать чувства за самоуверенной и устрашающей ухмылкой, — казалось бы, что сложного, когда вынужден делать это ежедневно, — и вот, никто не узнает о запутавшейся и испуганной душе, не находящей себе покоя в этом несправедливом и прогнившем мире. больше всего тогда хотелось домой; дома тепло, хорошо и спокойно. там нет надоедливых размулеванных блестками лиц, нет шума, суеты и бесконечных битв, которые неоднократно успели надоесть. хотелось обычной жизни, какой живут скучные люди и феи — рутинной, бытовой, непримечательной. сидеть на широком диване, потягивая горячий чай или что-то крепкое, наслаждаться прелестью свободы и слушать долгие речи думана — раздражительные, но от того не менее родные и привычные. измерение омега холодно, сурово и скучно, лишено любых красок, кроме нескончаемых ледяных глыб и то и дело мелькающих среди них забавных рожиц могучих волшебников и волшебниц, некогда навеки заточенных здесь. огрон всегда случайно улыбался, когда по воле судьбы попадал на эту планету и видел смешные застывшие лица. теперь же было вовсе не до смеха. он невольно громко выдыхает, в последний раз окидывая усталым взглядом радующихся врагов и все вокруг, порывается во весь голос закричать от горечи, обиды и душевной боли, крепче сжимает руки друзей, будто это спасет или облегчит его участь. проигрывать так страшно и обидно. огрон потеряет все, чем так сильно дорожит, все, что хоть как-то разбавляло отвратительные злодейские будни. не будет совместных празднований побед, не будет вечно болтливого думана и легкомысленного анагана. не будет даже теплой руки гантлоса, так крепко сжимающего его ладонь в этот миг, последний и тревожный. будет только холод, вечная мерзлота и обида, грызущая душу. все это вмиг пронизывает до костей, только уже ни дернуться, ни закричать не выходит — оковы магического льда крепки, беспощадны и неумолимы к тем, кого в них заточили. «винкс называют себя добрыми феями, но с их стороны было бы в разы гуманнее просто ебнуть меня уже насмерть, — огрон в неверии взирает на мир через толщу льда, словно через стекло, — будто бы не знают, что такие уебки как я не способны меняться по одному их сраному желанию.» огрону кажется, что гантлос на мгновение сжимает его ладонь в своей — крепко, боясь отпустить даже на миг, не желая терять единственное живое тепло, что греет куда сильнее любой одежды, даже в этом беспощадно ледяном измерении. огрон сошел бы с ума, не будь у него возможности просто держать эту руку все время. держать, не отпуская ни на секунду, порой через силу сжимая, будто говоря, что эту вечность они проведут вместе, никак иначе. ровный пульс, ощущаемый через тонкую бледную кожу, легкие касания кончиками пальцев, какие только может позволить совершить ледяная тюрьма — все это приглушало тоску и холод, временно давая облегчение и ощущение того, что гантлос совсем рядом и вот-вот заговорит своим низким голосом, предложит очередной гениальный план, поддержит командный дух своей решительностью… его теплая рука спасала от страха и одиночества, но никак не от обиды и желания отплатить всем крылатым крысам по их настоящим заслугам.

 — опять кошмары? бедный…

стоит широко распахнуть глаза, и перед ними такой знакомый, близкий и родной силуэт: растрепанные светлые волосы, неухоженная щетина и мешки под глазами от множества бессонных тревожных ночей. в нем просто невозможно не узнать гантлоса — на этот раз чем-то встревоженного и, похоже, вовсе не спавшего этой ночью. он, — живой, настоящий, — смотрит, сощурившись, а затем просто закрывает глаза, буквально на миг, улыбаясь расслабленно и мягко. огрон тяжело дышит, чувствует неприятный осадок от сна: все вокруг кажется выдумкой, неправдой, слишком идеальным для реальности. его трясет, а сильные руки сами по себе дрожат, совершенно не слушаясь. все становится необычным и чуждым, даже мягкий свет ночника в углу комнаты совсем далек, как спасительное яркое солнце на небе. снова хочется закричать, разрыдаться в голос, после стольких-то лет молчания и терпения, но из его горла не доносится ни звука. нет, огрон уверен, будет еще больнее. тогда, когда он на самом деле откроет глаза и увидит, что этой спальни никогда не существовало, тогда, когда теплое одеяло сменится на холодный кусок льда, когда он снова окажется там — взаперти, в самой надежной клетке.

— тише, тише…

теплые руки нежно обнимают огрона за плечи, а мягкие губы приятно и неожиданно касаются лба, оставляя короткий поцелуй — такой недолгий, а пропитанный всеми чувствами и любовью, что гантлос в принципе мог бы в себя вместить. ласкающая ладонь осторожно зарывается в мягкие волосы, поглаживая и перебирая, успокаивающе и заботливо. гантлос улыбается, в полутьме смотря на испуганного и сонного огрона, ложится рядом и притягивает к себе, прижимая к груди, тесно и крепко, позволяя устроиться поудобнее. тревога медленно отступает, сменяясь приятным чувством, согревающим изнутри, теплыми волнами разливающимся по всему телу. огрон задумчиво выдыхает, притягиваясь ближе, зарываясь носом в светлые волосы и вдыхая их запах. родной, хороший, ни с чем не сравнимый… запах дома. может быть, это и правда слишком приятно для сна? гантлос здесь: самый настоящий, любящий и заботливый. его прикосновения ощущаются в тысячи раз приятнее, чем в любом из самых сладких снов, его руки согревают, а губы заставляют все лицо пылать. собственное сознание не могло так грубо пошутить над огроном: он скучал по каждой частичке гантлоса, по его теплу, голосу и прикосновениям, по его разговорам и заботе. окажись это выдумкой, было бы слишком обидно… но теперь огрону не так важно, сон это или реальность. важно одно: гантлос рядом. огрон осознает, что плачет, только когда мягкие губы любимого начинают касаться его щек — влажных и розовеющих от слез, целым потоком бегущих по ним. в который раз на душе становится странно, будто ее часть откалывается, а внутри остается зияющая дыра, расширяющаяся с каждой упавшей слезой. выражение чувств таким образом огрон всегда считал бесполезным, отвратительным и ненужным занятием. но сейчас почему-то хотелось довериться моменту — ласковым рукам, приятным прикосновениям губ, самому гантлосу и этому непреодолимому желанию выплакаться и снова заснуть, прямо так, в обнимку.  — расскажи что-нибудь, — хрипло и тихо просит огрон, крепко сжимая домашнюю рубашку гантлоса, — я, блять, невыносимо соскучился по твоему голосу за эти годы… и гантлос, улыбнувшись, начинает. он рассказывает обо всем, что обдумал в заточении: о том, как хотел обнять каждого из команды, о том, что хочет попробовать в этой жизни все, о своих чувствах, ярких и искренних, о желании показать огрону красоту всей вселенной. его голос, низкий, но бархатный и приятный, успокаивает, а в сочетании с нежными поглаживаниями по спине и вовсе греет не хуже любого пледа. огрон засыпает с расслабленной улыбкой, даже не чувствуя, как заботливые руки укрывают его одеялом. он засыпает, зная, что утром проснется все еще свободным и бесконечно любимым.