Glorious

      Книжные полки у Нормана в кабинете были забиты так, что, если вытащить хотя бы один тоненький экземпляр, все остальные книги угрюмо лягут друг на друга.       Норман всегда носил идеально выглаженный костюм, с удивительной лёгкостью отличал персиковый цвет от цвета чайной розы и умело объединял скучную одежду в изящные образы.       По утрам — чёрный кофе, по вечерам — отвар из малиновых листьев. Норман не изменял своим привычкам, не переедал, не позволял себе лишних трат.       Норман чётко следовал расписанию и считал преступлением отклониться от него без видимых на то причин. В тот день, однако, причину было видно даже слишком хорошо.       Её имя — Эмма.       Она хранила журналы, мангу и романы для подростков в прикроватной тумбочке. Лучшим чтивом на вечер обычно становилось то, что Эмма случайно выуживала из недр своей «литературной сокровищницы». Ни о каком порядке, тем более безупречном, конечно, не шло и речи: спонтанность — вот её главное оружие.       Эмма сочетала несочетаемое. Порой её одежда выглядела так, словно она спросонья нацепила на себя первое, что под руку подвернулось. Ох уж эти носки: один — жёлтый, другой — лавандовый в крапинку… Эмма кокетливо хихикала, когда кто-нибудь обращал внимание на её экстравагантный стиль, и беззаботно отворачивалась от осуждающих взглядов.       Эмму сложно было удержать от импульсивных покупок, когда она заглядывала в комиссионный магазин. Она тащила домой нелепые свитера, значки, графины, полотенца… Сегодня Эмма превзошла себя и купила четыре виниловых пластинки. Из всех её знакомых проигрыватель был только у Нормана.       Эмма звонко оттарабанила по двери какую-то мелодию, и когда Норман открыл ей, то лишь чуть приподнял брови. Он, признаться, ожидал чего-то подобного — что однажды Эмма просто заявится к нему в обеденный перерыв, пристыжённо улыбаясь и показывая ему небольшую стопку из пластинок. Норман тоже улыбнулся, со снисхождением и умиротворением, и пустил Эмму в кабинет.       Тогда она подбежала к проигрывателю и, торопливо вынимая из конверта, кажется, Андреаса Джонсона, обернулась на Нормана. Он ни разу не заявлял об этом прямо, но Эмма знала о его трепетной любви к таким вот отголоскам прошлого. И пусть ей не удалось отыскать что-то поистине старинное в скромной лавке, она надеялась, что Норман всё же обрадуется.       Итак, когда она взглянула на него, он внимательно наблюдал за движениями её рук: как она разворачивала конверт, как укладывала пластинку, как ставила на неё иглу. Их глаза встретились, и в тот момент слово «обрадоваться» показалось Эмме почему-то ничтожным и унизительным. Ребёнок, наконец заполучивший желанную игрушку, невеста в подвенечном платье, художник, оставляющий последний мазок на грандиозном полотне — все они радуются, но как можно обобщать эти разнообразные чувства, называя их столь неконкретным словом?       Под тихие звуки музыки Эмма неспешно приблизилась к Норману, оправила его рубашку, хотя она и без того сидела чудесно. Он продолжал следить за её огрубевшими пальцами, и каждое редкое прикосновение заставляло его щёки сиять розовым румянцем. «Ну что с тобой, ты же взрослый парень, почти что мужчина…» — думал про себя Норман, но никак не мог сдержать смущения.       Он считал Эмму гораздо более смелой, чем себя самого. Она не расписывала свой день поминутно, но едва ли когда-нибудь опаздывала или заканчивала работу не в срок. Ей ничего не стоило отложить все дела, чтобы примчаться сюда и заполнить кабинет таинственным звучанием мелодии, которая с каждым мгновением всё увереннее и увереннее вырывалась из динамика. Порой Норман даже завидовал Эмме, такой взбалмошной, беспечной, но очень решительной…       Он вдруг остановил её, ногтем поглаживающую пуговицу на его рубашке: накрыл жилистую ладонь Эммы своей, мягкой и широкой, и сплёл их пальцы в замок. Эмма пытливо уставилась на него исподлобья. В детстве Норман еле-еле, лишь встав на носочки, доставал ей до макушки, а теперь вытягиваться, чтоб сверкнуть улыбкой в лицо этому великану, приходилось Эмме. Норман с осторожностью приподнял её подбородок большим пальцем и незаметно вздрогнул, ощутив на коже её горячее дыхание. Эмма смотрела на него с хитрым прищуром.       Их нынешнее положение казалось им обоим абсолютно великолепным.       Припев песни обрушился на них резким раскатом грома; Норман словно по наитию отвёл их скрещённые руки вправо, и они — не сговариваясь! — закружились в ритмичном танце. Под их туфлями заунывно скрипел паркет, но сейчас Эмма и Норман вслушивались только в биение своих сердец и пение Андреаса Джонсона. Они описывали квадраты, вновь и вновь проносясь мимо заставленных шкафов, зашторенных окон, кожаных кресел и письменного стола. В какой-то миг одинокая бумага — похоже, незаконченный отчёт — нетерпеливо сорвалась со стола и спикировала на пол. Будь Норман здесь наедине с собой, в тишине, спокойствии и совершенном сосредоточении на работе — он бы непременно вернул документ на место. Однако он вальсировал с Эммой. Придерживал её под лопаткой, пока Эммой слегка выгибалась назад. Она понятия не имела о том, что такое грация, но, невизрая на это, неповоротливый Норман считал её самой искусной танцовщицей.       Она ушла всего-навсего за минуту до конца перерыва. Проводив Эмму до лифта, Норман поспешил обратно в кабинет. Нервный смешок невольно вырвался из его губ, когда он увидел собственное отражение в зеркале: слипшиеся от пота волосы, расстегнувшаяся пуговица, рубашка торчком. Да уж, лишь она, Эмма, могла довести его до такого.       На несчастном листке с отчётом Норман обнаружил пару следов её подошвы. Ничего, совсем не страшно: он успеет переделать это ещё раз двадцать, а может, и тридцать. Норман и так уже отошёл от привычного распорядка, так что терять было нечего.       Да уж, лишь она, Эмма, скрашивала эту рутину.